Имперский вор. Том 7 - Дмитрий Ра
«…Не думай о сиськах Теи… Кругленьких и мягких, с розовыми вершинками. Не думай о сиськах Теи… Не думай…»
Сработало на ура.
— А то нет… — хрипит Лекс, вытирая пот со лба. — Ты мне такие картинки тогда задарил, что я дня три отделаться не мог от них. Но, в общем, даже в кайф. Это была идеальная грудь…
— Вот её я тебе и буду показывать, когда полезешь куда не надо, — объявляю я. — Чтобы ты зря силы не тратил.
— Спасибо…
— Обращайся.
— Погоди-ка, — доходит до Лекса. — То есть ты от меня сам закрываешься? Но ты же не менталист.
— Меня учили закрываться, — отвечаю кратко.
— Никита, но зачем закрываться, если мы ищем блок… То есть… извини. Я не подумал, что у тебя могут быть не только эти… постыдные тайны.
Развожу руками.
Лекс залпом выпивает очередную чашку кофе и смотрит вопросительно:
— Готов?
— Угу. Работай.
Думать о сиськах, когда у тебя болит голова, очень сложно. Даже если у тебя молодой здоровый организм, а сиськи — одни из лучших во всех мирах. Но я справляюсь.
И Лекс тоже. Увидев эти самые сиськи, он не пытается пробиться сквозь блок, отходит и работает дальше.
А потом внезапно спрашивает:
— Здесь можно, да?
— Без понятия, — отвечаю честно. — Значит, можно.
И моя голова взрывается такой болью, что я едва не теряю сознание. Но блок снят. Вместе с болью из освобождённого куска памяти льются картинки прошлого Никиты Каменского.
Однако систематизировать их я уже не могу.
Лекс запихивает в меня горсть обезболивающих.
— Подлечить не могу, прости, — говорит он, накрывая меня одеялом. — Нечем уже. Так что просто поспи. А мне ехать надо…
Он уходит, и я почти сразу вырубаюсь. Но на самой границе сна выхватываю из мельтешащих воспоминаний одно очень яркое.
В нём нет ни отца, ни Городнова — там граф Хатуров и Лекс. Мелкий ещё, лет восьми. Он стоит рядом с графом, задрав голову, рассказывает что-то, бурно жестикулируя. Не особо похоже на социопата… Но в какой-то момент я замечаю, как этот паршивец незаметно вытаскивает у Хатурова из кармана часы — брегет на золотой цепочке. И исхитряется с цепочки его снять!
А потом он оборачивается и смотрит прямо мне в глаза. Но, видимо, даже в восемь лет Лекс Львов отличался хладнокровием и железной выдержкой. Он отворачивается от свидетеля кражи — от меня! — и продолжает разговор с Хатуровым.
Вот почему он поделился со мной своей «постыдной тайной». Понимал, что я и сам её вспомню, когда рухнет блок.
Кстати, восьмилетний Никита Каменский с Лексом действительно не дружил, считая львовского сынка высокомерным снобом. А вот почему не сдал его — это другой вопрос. Судя по эмоциям Никиты, придержал инфу — вдруг пригодится когда. Что вполне разумно.
***
После лёгкого завтрака (точнее уже обеда) оставшейся полбанкой тушёнки, я сгоняю Крайта с кровати, ложусь и посвящаю несколько часов разбору детских воспоминаний Никиты Каменского.
Никаких особых тайн, к сожалению, не обнаруживаю.
Лекс обнаружил один-единственный блок на памяти Никиты.
И кроме родового источника были полностью стёрты только те люди, которые знали, где он находится. Всего-то двое: тот самый Кирилл Городнов и князь Львов. Лекс, видимо, стёрся прицепом — как ближайший родственник Львова, на всякий случай. Соответственно, ушли моменты, связанные с ними хоть каким-то боком, к примеру та самая фотка Городнова. А поскольку Никита хранил её вместе со старыми часами и мешочком морфовой шерсти — потерялось и это. К тому же и часы, и мешочек с шерстью морфа тоже подарил Никите именно Городнов. Пустяковые игрушки, как оказалось. В часы был вделан игрушечный чёртик, чтобы пугать окружающих. А шерсть — просто так, как талисман на удачу. Хотя странный, конечно, выбор для талисмана.
В общем, никаких тайн. Чистые сантименты, простительные четырнадцатилетнему пацану. Для него нормально — хранить вещи, подаренные умершим другом семьи, и его фотографию. Никита очень горевал, когда Городнов умер.
И да, Кирилл Городнов бывал в доме Каменских чаще других и никаких подозрений не вызывал. Если его поведение было всего лишь игрой, то мужик заслуживал звания народного артиста России.
Он выглядел таким искренним, таким своим, что я даже засомневался в своих подозрениях.
Кроме того, Никита Каменский, оказывается, знал, что папа и дядя Кирилл ходят в разлом. И мечтал о том времени, когда вырастет и будет ходить с ними.
Несколько раз прокручиваю перед закрытыми глазами ещё один зацепивший эпизод. По ходу, Никита не то чтобы был любителем подсматривать, но, когда случалось, пользовался моментом. Например, целенаправленно подслушивал у дверей отцовского кабинета разговор с Городновым о грядущем походе в разлом. А вот момент, когда мелкий Лекс воровал часы у графа Хатурова, застал случайно.
И так же случайно увидел, как целуются в маленькой гостиной родители. До секса там не дошло, но эта сцена убедила меня в том, что их брак был удачным.
Что могло заставить князя Каменского не признаться даже любимой и любящей жене в том, что он жив? Или…
…мать знает правду?
Допрашивать её, конечно, бессмысленно: не сказала сразу — не скажет и сейчас. Однако я помню, что после смерти отца она и слезинки не проронила. Ходила с почерневшим лицом, не реагировала ни на что, но не плакала. А ведь Полина Каменская любила пустить слезу по малейшему поводу…
И скорость, с которой она выскочила замуж после гибели князя, тоже выглядит очень странно. Хотя если барон Суворов пообещал выплатить за неё семейные долги… Кстати, вот Суворов в доме Каменских появлялся крайне редко. Но он был старым знакомым именно матери — то ли её сокурсником, то ли вообще другом детства…
К слову, эпизод с супружескими поцелуями выпал из Никитиной памяти тоже из-за Городнова: именно он оттащил тогда Никиту от дверей гостиной, да ещё и мораль прочитал.
Так.
Основная инфа из всего этого: из памяти стёрта информация о местонахождении родового источника Каменских и о тех людях, которые тоже его знали.
Выводов — ровно три.
Первый — тому, кто ставил этот блок, было важно,
