Дикое поле - Ник Тарасов
— Зато мы теперь точно знаем время, — возразил я. — Это уже половина победы. Внезапности не будет.
Тихон Петрович вдруг усмехнулся — криво, одним уголком рта.
— Знаешь, Семён… А ведь не только ты у нас стратег. Наша белая кость, Орловский, тоже, оказывается, не только платки нюхать горазд.
Я удивленно поднял бровь.
— Филипп Карлович? Да он же заперся и дрожит, как осиновый лист.
— Дрожит, да дело делает, — сотник отодвинул кружку. — Еще в начале мора, когда только первые животы прихватило, он гонцов разослал. Я тогда подумал — паникует, жалобы в Москву строчит, на всякий случай себе оправдание стелет. А он, хитрая лиса, о своей шкуре пекся, да с размахом и наперед.
Тихон Петрович понизил голос, словно и правда опасался, что у бревен есть уши.
— Не просто строчил. Сразу в Разрядный приказ послал: мол, дело худое, мор, люди слабеют, а по «языку» — турок готовится, не мелочь какая, тысяча сабель, не меньше. И тут же вторым гонцом — на юг, Максиму Трофимовичу.
Он чуть усмехнулся, но без веселья.
— Не так, чтобы «бросай службу и назад», нет. По уму сделал. Приказал быть наготове: как только смена из государевых людей выйдет, так сразу сниматься и гнать сюда, не теряя ни дня. А смену — из ближних городов, из городовых, служилых, кто под рукой у воевод. Надежных, чтоб на берегу без глаза не осталось, коли наша сотня сюда возвращается.
— Значит, он заранее все провернул… — пробормотал я.
— А то. Указ царский не нарушил, службу не ослабил. И слова против не скажешь.
Я сразу прикинул в уме.
— Успеют? Сотня Максима Трофимовича.
Тихон Петрович помолчал, покрутил кружку.
— Ммм… Ежели дороги не раскиснут — должны. Уже в пути, должно быть. Орловский потому и торопился, чтоб всё успеть. Сотня — это не шутка. Лишняя сотня сабель, лишние пищали. При тысяче турок-то.
Он поднял на меня взгляд.
— Вот потому и говорю: дрожит. Но не дурак. И это еще не всё.
Сотник наклонился ко мне через стол.
— Карлович в Разряд ещё один запрос кинул. Срочный. «Чрезвычайной важности», как он любит писать. Запросил усиление. Рейтар московских. Сотню, а то и больше. С огнестрельным боем, в броне. Не знаю, дадут ли таких ратных людей добрых, но запрос положен. Дальше — как решат.
Я присвистнул. Рейтары «нового строя» — это не наша разношерстная казачья вольница. Это обученные. Карабины, пистолеты, палаши, дисциплина (в теории). Если они придут… расклад меняется. Из «безнадёжного» он становится «напряжённым, но рабочим».
— И когда? — спросил я. — Приказные дела в Москве идут неспешно. Пока прошение рассмотрят, пока дьяк перо очинит…
— В том-то и дело, что Орловский будто бы какие-то свои ходы пустил. Или родню влиятельную привлёк, — Тихон Петрович постучал пальцем по столу. — Гонца он выслал самого скорого, как только про янычар проведал. Если всё сложилось… они уже близко быть должны.
— Значит, у нас есть шанс, — я почувствовал, как внутри загорается надежда. Слабая, робкая, но надежда. — Если рейтары придут, если сотня Трофимовича вернется… Мы сможем дать бой.
— Сможем, — кивнул сотник. — Но пять дней… Семён, Орловскому надо доложить. О записке твоей. Поручаю это тебе сделать.
Я скривился. Идти к «затворнику» не хотелось.
— Он же меня на порог не пустит. Орать будет про заразу.
— А ты через дверь ори. Или записку рейтару из охраны отдай. Ему знать надо. Он хоть и трус, но наш атаман.
Я встал. Ноги гудели, но сидеть было нельзя.
— Добро, батько. Пойду обрадую нашего сидельца. А вы… вы спите, поправляйтесь полностью. Вам силы нужны будут — оборону держать.
Тихон Петрович устало махнул рукой.
— Иди, Семён. И спасибо тебе. За весточку эту. Может, и вправду… окупится твоя доброта.
Глава 15
Весь следующий день прошёл в лихорадочной суете. Я, Бугай, Прохор, Степан и Захар курсировали по острогу. Проверяли посты, укрепления, латали дыры в частоколе, пересчитывали запасы свинца.
А ближе к вечеру земля дрогнула.
Сначала это был просто гул — низкий, вибрирующий, идущий откуда-то с севера. Потом показалась пыль на горизонте.
— Татары⁈ — заорал кто-то на стене.
— Откуда татары с севера, дурья башка⁈ — гаркнул я, взбегая на вышку.
Я приставил ладонь козырьком ко лбу. Солнце уже садилось, и в его косых лучах блестело железо. Много железа. Ровные ряды, штандарты, ритмичный шаг коней.
Это были не казачьи разгильдяи. Это шла регулярная армия.
— Открывай! — заорал караульный десятник снизу. — Свои! Государевы люди!
Ворота распахнулись, и в острог, громыхая амуницией, начала втягиваться кавалерия.
Рейтары.
Я смотрел на них с невольным уважением и управленческой оценкой. Экипировка — мое почтение. Кирасы воронёные, шлемы-шишаки блестят, сапоги высокие (а у многих — ботфорты). У каждого — карабин в седельной кобуре, пара пистолей за поясом, тяжелый палаш на боку. Кони сытые, сильные.
Их было много. Больше сотни, думаю. Они заполнили собой весь плац, тесня наших казаков к куреням.
Атмосфера в остроге мгновенно изменилась. На смену вольнице пришло ощущение службы и власти.
Дверь резиденции Орловского распахнулась настежь. Наш «пленник» вылетел на крыльцо быстрее пробки из бутылки шампанского. Куда делись страх перед микробами и платочек у носа?
Филипп Карлович сиял. Он был в своем лучшем парадном кафтане, при шпаге, с наградной цепочкой через плечо. Его лицо лоснилось от счастья.
— Наконец-то! — прокричал он, раскинув руки, словно хотел обнять всю конницу сразу. — Прибыли! Подмога!
Из строя рейтар выехал командир — грузный мужчина с пышными усами, в богатой кирасе с золотой насечкой. Он неспешно спешился, передал поводья подбежавшему солдату и шагнул к крыльцу, снимая шлем.
— Ротмистр фон Визин, — проговорил он с лёгким, едва уловимым акцентом, слегка кланяясь. — По государеву указу прибыл к вам на подмогу: стоять с гарнизоном и быть против всякой вражьей силы.
Орловский чуть ли не спрыгнул со ступенек, хватая ротмистра за руку и тряся ее обеими своими.
— Голубчик! Карл Иванович! Как же я рад! Вы не представляете, как вовремя! Мы тут… мы тут в осаде практически! Болезни, враги, предатели… — он метнул быстрый, ядовитый взгляд в мою сторону, но тут же вернул
