Битва за битвой - Илья Городчиков
Рогов, командовавший пехотой, подошёл, козырнул.
— Люди построены. Оружие проверено. Порох — по два заряда на ствол. Больше нет.
— Хватит, — ответил я. — Они не будут стрелять. Они будут бежать.
Он кивнул, но в глазах его я видел сомнение. Четыре сотни против трёх тысяч — даже больных, даже деморализованных — это риск. Но другого выхода не было.
Финн, сидевший на коне у ворот, подъехал ближе:
— Токеах передал, что будет ждать у южного оврага. Триста воинов. С ними мы ударим с фланга, когда американцы начнут отступать.
— А если они не отступят?
— Отступят, — усмехнулся он. — Ты видел их вчера. Они не воевать пришли — они умирать пришли. От своих же колик.
Я поднял руку. Люди замерли, глядя на меня.
— Сегодня мы кончаем эту войну, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в утреннем тумане. — Американцы больны, они не могут сопротивляться. Мы ударим с двух сторон — с фронта и с фланга. Мы возьмём их лагерь, захватим пушки, знамёна, генералов. И заставим их уйти навсегда. Только не останавливаться. Только не жалеть. Вперёд!
Колонна двинулась. Четыреста человек, растянувшихся по дороге, шли молча, и только хруст гравия под ногами да редкие команды офицеров нарушали тишину. Туман клубился над полем, скрывая нас от вражеских дозоров. Я шёл в голове, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком.
До американского лагеря оставалось полверсты, когда впереди показались первые дозорные. Человек пять, с карабинами на плечах, они сидели у костра, пытаясь согреться, и не видели нас, пока мы не подошли на сотню шагов.
— Огонь! — скомандовал я, и десяток стрелков, выскочив вперёд, дали залп.
Дозорные упали, даже не успев вскинуть оружие. Я поднял руку, и колонна, ускорив шаг, побежала к лагерю.
Американцы не ждали атаки. Их лагерь, растянувшийся по склону холма, был погружён в тяжёлую, больную дремоту. Палатки, наскоро поставленные, шатались от ветра. Костры дымили, но никто не сидел у них. Солдаты лежали прямо на земле, укрывшись шинелями, и стонали, хватаясь за животы. Офицеры, ещё державшиеся на ногах, метались между палатками, пытаясь навести порядок, но их было слишком мало.
— Вперёд! — заорал я, и четыреста человек, развернувшись в цепь, бросились на лагерь.
Первый залп наших стрелков выкосил тех, кто пытался организовать оборону. Я видел, как офицеры падают, сражённые пулями, как солдаты, выбегая из палаток, падают на землю, даже не пытаясь стрелять в ответ. Болезнь выжгла из них волю. Они хотели только одного — лежать, пить, умирать.
— Бросайте оружие! — кричали мои солдаты на ломаном английском. — Бросайте оружие — останетесь живы!
Американцы бросали. Ружья, патронташи, сабли — всё летело на землю. Они поднимали руки, глядя на нас мутными, больными глазами, и молили о пощаде. Мои люди вязали их, ставили на колени, отводили в сторону. Работа шла быстро, слаженно, как на учениях.
С фланга ударили воины Токеаха. Триста индейцев, раскрашенных боевой краской, с луками и ружьями, вылетели из оврага и врезались в ту часть лагеря, где американцы ещё пытались сопротивляться. Их стрелы и пули находили цели, и крики умирающих смешивались с воем, поднявшимся над полем.
Я пробивался к центру лагеря, где, по словам лазутчиков, находился штаб. Вокруг меня бежали солдаты, сбивая с ног тех, кто пытался убежать. Казаки, спешившись, рубились в рукопашную, но сопротивления почти не было. Американцы сдавались десятками, сотнями. Я видел, как целые роты бросают оружие и поднимают руки, как офицеры срывают с себя погоны и знаки отличия, чтобы их не узнали.
Штабная палатка стояла на возвышенности, окружённая телегами, поставленными в круг. У входа — двое часовых, ещё державшихся на ногах. Увидев нас, они вскинули ружья, но я выстрелил первым. Один упал, второй, бросив оружие, побежал.
Я ворвался в палатку. Внутри — пусто. Только карты на столе, только опрокинутый стул, только недопитая кружка кофе, ещё дымящаяся. Генерала Конуэла не было.
— Обыскать всё! — крикнул я. — Найти, где он!
Солдаты рассыпались по лагерю. Через десять минут ко мне подбежал запыхавшийся унтер.
— Павел Олегович! Пленные говорят, генерал уехал ночью. Взял два десятка всадников и ускакал на юг. Говорят, поехал в деревню, откуда, по его мнению, могло прийти отравленное зерно.
— Какую деревню?
— Ту, что русские построили у южного леса. Там, говорят, крестьяне могли подсыпать яд в муку, которую американцы купили перед походом.
Я закрыл глаза. Южный лес. Русская деревня. Там жили семьи, которые ушли из города, когда началась война, — те, кто не хотел сидеть за стенами, кто предпочёл спрятаться в глуши, надеясь переждать. И теперь генерал ехал туда, чтобы выместить злобу на беззащитных.
— Финн! — крикнул я. — Бери два десятка казаков, самых быстрых. Идём за ним.
— А лагерь? — спросил он, подбегая.
— Лагерь оставляем Рогову. Он доведёт дело.
Мы вылетели из лагеря, когда солнце уже поднялось над холмами. Двадцать всадников, на измученных, но ещё способных скакать лошадях, мчались на юг, по дороге, петлявшей между скалами. Я гнал коня, не жалея сил, и думал только об одном: успеть. Успеть, пока генерал не добрался до деревни. Успеть, пока он не начал убивать.
Дорога вилась через лес, потом вышла на равнину, где ветер гнал позёмку по замёрзшей земле. Следы от копыт были свежими — десятки лошадей прошли здесь несколько часов назад. Мы скакали, и каждый час, каждая минута приближала нас к цели — или к смерти.
Деревня показалась через два часа. Она стояла на берегу небольшой реки, окружённая редким лесом. Дома — рубленые, по-русски добротные, с резными наличниками, — жались друг к другу, как стадо, спасающееся от холода. У ворот — часовые. Американцы. Человек пять, с ружьями наперевес.
— Обходим, — сказал я, сворачивая в лес. — Ударим с двух сторон.
Мы рассыпались по опушке, спешились. Лошадей оставили под присмотром двоих казаков, остальные, крадучись, двинулись к деревне. Я шёл впереди, сжимая в руке пистолет, и считал шаги. Пятьдесят. Сорок. Тридцать.
Часовые у ворот стояли спиной к нам, греясь у костра. Я поднял руку, и
