Битва при Молодях - Даниил Сергеевич Калинин

…- Все понял?

Десятник внимательно так, строго посмотрел на меня — ожидая, что я что-то где-то упустил или недопонял… Но на самом деле устройство аркебузы шестнадцатого столетия довольно примитивно — по сравнению с тем же «калашом» АК-74, бывшим моим армейским оружием. Хотя и стреляли мы из него всего ничего, но все-таки…

— Показывай.

Я кивнул, быстро подняв аркебузу; сдвинув защелку, прикрывающую пороховую полку, еще раз прочистил запальное отверстие тонким шилом. После чего насыпал на полку немного пороха из «рога»-натрусницы — и вновь закрыл полку защелкой. Затем, уперев аркебузу прикладом в землю, вытащил шомпол (подивившись тому, что конструкция его «держателя» под стволом не изменилась за пятьсот лет!) — и засыпал в дуло порох из зарядца, висящего на берендейке. Утрамбовал его шомполом — и заложил круглую пулю. Ее забил уже куском войлочной тряпочки, «пыжом».

Вроде пока несложно, да?

Но тут же я едва не шлепнул себя по лбу от досады. Сперва ведь стоило разжечь фитиль! Ну ничего, мы сейчас быстро исправимся… Неудобно, конечно, возиться теперь с натрусницей и огнивом одной рукой — придерживая левой аркебузу. Но без ошибки «новичка» как обойтись?

Ладно, более-менее справился: насыпав небольшую горсть пороха и вложив в нее один конец фитиля, чиркнул огнивом. Для этого, правда, пришлось сесть на корточки и опереть ствол пищали на плечо… Яркая вспышка пороха больно ударила по глазам! И тотчас их защипало от едкого дыма, что полез заодно и в нос, и в рот. Закашлявшись, я быстро выпрямился — и еще не раскрыв глаз, «мельницей» раскрутил в руке фитиль.

Видел такое однажды у местных реконструкторов — вроде так лучше разжигается шнур, вымоченный в пороховом растворе, да после высушенный…

Внезапная догадка осенила плохо соображающий от усталости голову — и, поспешно открыв глаза, я испуганно уставился на фитиль в свой руке. Но нет, дымит, разжегся… После чего я завершаю подготовку к стрельбе тем, что, уперев приклад в плечо, кое-как закрепил фитиль в двузубчатых «жаграх» аркебузы.

При нажатии на скобу спуска последний опускается тлеюшим концом на пороховую полку… Только предварительно ее нужно ещё открыть!

Подняв торжествующий взгляд на десятника я, однако, увидел на его лице смесь удивления — и явно читаемого недовольства. И весь аж внутренне сжался, ожидая начальственного рыка… Коего, однако, не последовало:

— Ты, хлопец, глаза береги. Когда порох вспыхивает, очи может и огнем опалить… Особливо, когда фитиль на пороховой полке зелье огненное поджигает. Но что-то ретиво ты бросился заряжать. Нешто слышал команду?

Последнее слово произнесено угрожающе-насмешливо — и тут-то я осознаю, что специализированных команд ведь действительно, не было. Ни одной команды… Однако Матвей Иванович неожиданно широко улыбнулся:

— А шустрый ты малый! Быстро разобрался с пищалью — словно не впервые уже держишь ее в руках. Иль действительно, довелось пострелять?

Последний вопрос застал меня врасплох, я едва не махнул головой в ответ, вспомнив армию. В последний миг уже сообразил, что речь-то идёт о пищалях-аркебузах:

— Нет. Пока ещё нет…

Десятник оценивающе так, внимательно посмотрел мне прямо в глаза — но ничего не сказал, только хмыкнул.

— Ладно, хлопец, посмотрим на тебя в деле. Уже скоро посмотрим…

Последние слова десятник произнёс с лёгким вздохом, чуть потемнев с лица — но тотчас ободряюще мне улыбнулся:

— А покуда иди к своему десятку, кулеш ужо поспел. Сейчас поснедаем.

Матвей Иванович сам направил меня к костру своих уцелевших бойцов, севших вкруг котелка с варевом — да с какими-то мрачными, понурыми лицами. Хотя какой в этом секрет? Мужики потеряли в бою четверых своих товарищей — с коими не только вместе сражались бок о бок, но и долгое время служили. А значит, делили одну краюху хлеба, помогали друг другу, подбадривали шуткой, рассказывали о семьях… Утром проснулись все вместе — а к полднику четверых близких людей уже нет.

Я это пока только умом понимаю — но не могу прочувствовать, разделить боль и тоску своих новых товарищей… И все же, вспомнив приветствие казаков, я решился обратить внимание стрельцов на себя:

— Здорово дневали, браты. Меня Микиткой зовут.

Часть ратников даже не обернулись на мой голос; другие бросили в мою сторону пустые, ничего не выражающие взгляды, кто-то дежурно кивнул головой. Теплый прием! Впрочем, один невысокий, жилистый мужичок с проплешиной на голове язвительно заметил:

— Это мы еще посмотрим, кто там кому брат…

— Не бурчи, Игнат! Сам же слышал — малой с казаками в стороже сидел, успел костер запалить. И татарина, почитай, с голыми руками добыл… Дорогого стоит.

За меня заступился десятник, на что желчный Игнат уже чуть тише пробурчал:

— Татарин подранком был. А вот «браток» наш всю сечу в кустах отсиживался…

— Хорош уже! Парень смышленый, его голова к нам определил. В бою себя покажет — а как покажет, так и судить о нем будете… Но покуда он всем нам товарищ и брат.

Осадив Игната (вот его я теперь точно запомню!), Матвей Иванович показал мне рукой на свободное место на земле, у котла:

— Падай и ложку доставай. Но очередь твоя последняя, сам понимаешь.

Я машинально кивнул, но остался стоять на месте. Ложка… Такой простой предмет обихода — вот только ее у меня нет. Не знаю — может, она и была за поясом Микитки, когда я очутился в 16 веке. Но после столкновения с татарским скакуном и последующими «купаниями» в Оке точно потерялась… Что я негромко и с каким-то непонятным мне самому стыдом и озвучил:

— Да только нет у меня ложки, Матвей Иванович. Потерял, когда в реке плавал.

Десятник удивленно воззрился на меня — но тут же кивнул и обратился к Игнату:

— Посмотри в вещах Ставра. Ежели осталась у него, дай.

Стрелец лишь раздраженно дернул щекой — но ослушаться командира не посмел. Так что минут через три мне всунули в руки солидную деревянную ложку — прямо черпак! Да еще и бросили под ноги видавшие виды, потрескавшиеся сапоги — и грязные, все в разводах от пота портянки:

— Пусть себе возьмет. А то стыдно перед стрельцами, что в десятке у нас даже не лапоть деревенский, а прощелыга босой… Ему не в сечу с пищалью, ему на паперти церковной самое место!

Кто-то из мужиков невесело хмыкнул — а у меня в горле застряли слова благодарности. Вроде бы желчный мужик и проявил даже какую-то заботу, человеческое участие — а с