Битва при Молодях - Даниил Сергеевич Калинин
Вот и я сейчас стараюсь ступать вперед этаким «охотничьим» шагом…
Напряжение перед скорой развязкой тайны «а устояли ли наши?», и «перепадет ли мне что-нибудь пожрать?», а также банальный страх быть пойманными татарами, постепенно целиком заполоняют мое сознание. Несмотря на поджарое и худощавое тело Микитки я покрываюсь крупными бисеринками пота, стекающего из-под колпака на лоб и выедающего глаза… Приходится замирать, протирая их — после чего я вновь аккуратно крадусь вперед, не отрывая своего взгляда от просветов в дальней границе рощи.
А вдруг там появятся татары⁈
Не иначе, именно поэтому я проглядел опасность у себя под носом — прямо на земле! В густых зарослях высоких лопухов чуть впереди вдруг что-то пришло в движение — и тотчас с земли неожиданно вскочил злобно ощерившийся татарин! Время вдруг изменило свой ход: краем глаза я невольно отметил, что из левой половины груди его торчит обломанная стрела… А между тем, правая рука степняка уже распрямляется, сжимая в руках рукоять сабли.
Сабли, устремившейся к моему телу!
Также, словно бы в замедленной съемке, я шарахнулся назад… Скорее уж неловко скакнул испуганным зайцем — и естественно, зацепился пяткой за какую-то корягу, растянувшись на земле! Еще и спиной больно приложился — так, что на мгновение выбило дух…
Но долго разлеживаться мне не дали: татарин подскочил ко мне, замахиваясь саблей для добивающего удара. Сверху вниз — зарубить, словно на какой скотобойне… Однако же последняя мысль вызвала в душе волну возмущения — и ужас, заполонивший сознание при столкновении с врагом, чуть отпустил… Хотя страх смерти никуда не делся.
Но этот самый страх, и злость на татарина (появившегося словно из-под земли!) меня лишь подогнали; я резко перекатился в сторону — и сабля со свистом вспорола землю, зацепив заодно и бревно. И новый замах! Но я уже вскочил на ноги, и шагнул в удар; предплечье левой встречает вооруженную руку противника — блокируя ее пониже локтя. А правой я схватился за отворот степняцкого халата… Подшаг левой вперед по диагонали — и одновременно с тем рывок татарина на себя! И тотчас правая моя нога буквально вонзается под колено «нагруженной» ноги степняка — высекая ее классической задней подножкой…
— А-а-а!
Враг полетел наземь, завопив от неожиданности и боли в потревоженной ране. Но жалеть татарина я не собираюсь — этот выродок только что пытался меня зарубить! Тем более, что степняк так и не отпустил рукоять сабли… Большая ошибка! Я рефлекторно завалился спиной наземь, зажав вооруженную кисть противника подмышкой — и резво скрестил ноги на его правой руке. Так, чтобы локоть ее оказался повыше моего бедра… И тут же поднимаю таз на «мостике», с силой рванув предплечье врага вниз!
— А-а-а-а-а-а!!!
Вот теперь татарин истошно завопил под хруст собственной руки в локтевом суставе! Я жестко (крайне жестко!) провел классический «рычаг локтя», что никогда бы не рискнул делать на улице — ведь нужно лечь наземь с противником… А если он не один, тебя обязательно затопчут! И сам по себе прием может быть крайне травмоопасен; на тренировках его делают без рывков, в этаком «щадящем» режиме, лишь «давя» руку до определенного болевого порога.
А что делать на улице? Ломать — или ждать, пока постучит⁈ И если постучит — то что же, выпускать? А если обманул⁈
Но сейчас я намеренно сломал руку степняка, намеренно его покалечил — ибо он хотел меня убить… А еще в голову вдруг пришла совершенно лишняя сейчас мысль: самураи, создатели «дзю-дзюцу» (откуда рычаг локтя перекочевал и в «дзю-до», и в «Самбо») придумали борцовские броски и болевые как раз на тот случай, если им придется сражаться с вооруженным противником… Оставшись без оружия. Вот если катана сломалась, застряла в теле врага, если ее выбили из рук… И в этом самом случае навыки «искусства мягкости» были оружием «последнего шанса» самураев.
Именно последнего шанса…
— Эгей! Кто там озорует⁈
Крайне обрадовавшись русской, родной речи, я поспешил ответить — не забыв, впрочем, выбить рукоять сабли из ослабевших пальцев татарина:
— Свои братцы! Русский я — Микитка из посошной рати!
— Ты вопил⁈
Ага — а это уже второй голос; судя по источнику звука, меня обходят по широкой дуге.
— Нет, татарин в кустах схоронился, на меня напал! Да я руку ему повредил…
— Врешь!
— Вот те крест, не вру!
— А ну, покажись!
— Хорошо, хорошо! Только не стреляйте, мужики!
Я медленно поднимаюсь с поднятыми вверх руками; напротив же, метрах в двадцати слева замерли всадники — и сперва увидев их, я очень оробел. Уж больно похожи они на татар… Не очень высокие лошади, саадаки для лука и колчаны для стрел по обеим сторонам седел. Причем луки ведь держат в руках, уже наложив стрелы на тетивы… Но с лица вроде русаки, славяне — да и стеганные кафтаны их мало похожи на татарские халаты, что я уже видел.
Впрочем, смотрят напряженно, злыми взглядами — того и гляди, стрелы сорвутся в полет! Но вроде пока не сорвались… Наконец, ближний ко мне всадник уточнил:
— Ты что, полоняник? Плетьми тебя посекли, аль как?
Я невольно проследил за его взглядом, посмотрев вниз — на грудь и живот. Ну да, все исполосовано уже воспалившимися по краям царапинами, причем не такими и тонкими…
— Нет, мужики, я сквозь засеку продирался.
— Эй! Мужики в посошной рати, а мы дети боярские! Плетей захотел⁈
Голос подал второй всадник; быстро сориентировавшись, я тотчас поправился:
— Простите, братцы… Ночью от татар едва ноги унес, через реку плыл, через засеку пробирался… Совсем отупел на солнце и от усталости. Да второй день не жравши!
Возмущавшийся ратник только хмыкнул, презрительно бросив:
— Хах, второй день не жравши… А что ты за рекой делал, я тебя спрашиваю?
Я улыбнулся самой располагающей улыбкой — и продолжил деланно спокойно объясняться, стараясь унять разгорающееся понемногу раздражение:
— Так говорю же, я из посошной рати. Вчера утром пошли колья на реке ставить, да тут-то татары и налетели… Едва ноги унес, вплавь. А там уж к казакам прибился, к стороже, стало быть… Только
