Битва за битвой - Илья Городчиков

было хуже — больше двухсот трупов, но они могли себе это позволить. У них были резервы, подкрепления, люди, которые шли из-за хребта, из долин, из поселений, построенных на нашей земле. У нас были только мы.

Луков поднялся ко мне, держась за стену, и я увидел, что рана его не царапина — пуля пробила плечо, раздробив кость, и кровь, которой пропитался рукав, уже начала темнеть.

— Спускайся вниз, — сказал я. — Марков перевяжет.

— Потом, — ответил он, и в голосе его было что-то, отчего сердце моё ёкнуло.

— Сейчас.

— Потом, — повторил он, и глаза его, устремлённые на восток, сузились.

Я проследил за его взглядом и увидел. Внизу, в долине, за рекой, двигалась колонна. Много людей. Много вооружённых людей. Они шли медленно, но уверенно, и над ними, на шесте, развевался флаг — звёздно-полосатый.

— Не успели, — сказал Луков, и голос его был глухим.

Я смотрел на колонну, и в голове крутились цифры. Пятьсот, может, шестьсот человек. С пушками, с обозом, с запасом пороха и пуль. Они шли к перевалу, чтобы закрепиться там, чтобы отрезать нас от города, чтобы начать осаду. И у нас не было сил их остановить.

— Что будем делать? — спросил Луков.

Я не ответил. Я смотрел на колонну, на флаг, на людей, которые шли по нашей земле, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Они не оставили нам выбора.

— Будем драться, — сказал я.

Мы спустились вниз, к людям. Они сидели вокруг башни, перевязывали раны, чистили ружья, ели сухой паёк. Увидев меня, они поднялись, и в их глазах я читал вопрос. Что дальше? Отступать? Или стоять?

— Американцы идут к перевалу, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в наступившей тишине. — Пятьсот, может, шестьсот человек. С пушками. Если они возьмут перевал, мы не сможем их выбить. Я не собираюсь ждать, пока они подойдут полными силами. Потому мы ударим первыми. Прямо сейчас. Пока они не вышли на перевал, пока не развернули пушки, пока не окопались. Мы ударим с двух сторон — с фронта и с флангов. Токеах поведёт своих людей в обход, зайдёт с тыла. Мы — в лоб. Если успеем, если не дадим им опомниться — разобьём.

— А если не успеем? — спросил кто-то из ополченцев.

Я посмотрел на него. Молодой парень, с перевязанной головой, с испуганными глазами.

— Тогда мы умрём, — ответил я. — Но умрём так, чтобы они запомнили. Чтобы каждый, кто придёт после них, знал: эта земля не отдаётся просто так.

Тишина повисла над площадкой. Я ждал. Секунды тянулись, и я чувствовал, как тяжелеет воздух, как сгущается напряжение.

Первым шагнул Луков. Он вынул саблю, блеснувшую в лучах полуденного солнца, и поднял её над головой.

— С нами Бог! — крикнул он, и голос его, несмотря на рану, на усталость, на кровь, пропитавшую мундир, прозвучал так, что я услышал его, наверное, даже в городе.

Казаки подхватили крик, индейцы завыли, ополченцы забили прикладами о землю, и этот гул, этот рёв, поднявшийся над скалами, казалось, разбудил сами горы.

— Вперёд! — заорал я, и мы бросились вниз, к реке, к колонне, к врагу.

Бой закипел у переправы.

Американцы, застигнутые врасплох, пытались развернуться, но мы ударили раньше, чем они успели построиться. Казаки врезались в их строй с фронта, ополченцы — с флангов, индейцы Токеаха, обойдя позиции, засели на скалах и открыли огонь сверху.

Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Руки дрожали, в глазах темнело, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться, не давая себе думать. Рядом бился Луков — левой рукой, правую он прижимал к груди, и лицо его было белым, как полотно, но он не отступал.

Мы теснили их к реке, к камням, к обрыву, и они пятились, огрызаясь, теряя людей, теряя надежду. Я видел, как падают их офицеры, как бегут солдаты, как бросают пушки, и думал: ещё немного, ещё чуть-чуть, и мы победим.

В этот момент я услышал выстрел. Он был коротким, резким, и я не придал ему значения — вокруг стреляли все. Но потом я увидел, как Луков, шедший впереди, вдруг остановился, как рука его, прижатая к груди, упала, и он, медленно, словно нехотя, осел на землю.

— Луков! — заорал я, бросаясь к нему.

Он лежал на спине, глядя в небо мутными глазами, и из раны, из той самой раны, что он называл царапиной, хлестала кровь. Не из плеча — из груди. Пуля вошла под сердце, пробив рёбра, и я понял: это конец.

— Держись! — крикнул я, прижимая руку к ране, пытаясь остановить кровь. — Держись, Андрей Андреич!

Он посмотрел на меня, и в глазах его, мутных, затянутых смертной пеленой, мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Командуй… — прошептал он. — Сам… командуй…

Рука его упала, глаза закрылись, и я, не веря, не понимая, всё ещё прижимал рану, всё ещё ждал, что он откроет глаза, что скажет что-то, что прикажет, как всегда, и всё будет как прежде. Но он молчал.

— Уходим! — заорал кто-то рядом. — Павел Олегович, уходим!

Я поднял голову. Бой ещё шёл, но американцы, оправившись от первого удара, перестраивались, подтягивали резервы, и наши, теснимые, начинали отступать. Надо было уходить. Надо было спасать людей. Я взял Лукова на руки и пошёл к своим. Пули свистели над головой, выбивая искры из камней, но мне приходилось идти.

К вечеру мы отошли к третьему посту. Раненых перевязали, убитых похоронили. Я сидел у стены, глядя на запад, туда, где за гребнем лежал город, и думал о Лукове. О том, как он пришёл ко мне в первый день, как стоял на стене, глядя на уходящие английские корабли, как учил меня воевать, как верил в меня, когда я сам не верил. И о том, что теперь его нет.

Токеах подошёл, сел рядом.

— Они ушли, — сказал он. — За реку, к перевалу. Не сегодня — завтра вернутся.

— Знаю.

— Что будем делать?

Я посмотрел на восток. Там, в темноте, за гребнем, стояли американцы. Много американцев. С пушками, с обозом, с людьми, которые шли за нашей землёй, за нашим золотом, за нашим городом.

— Будем воевать, — сказал я.

На рассвете мы пошли в контратаку.

Я вёл людей сам