Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест
Будучи нейтральным государством, Испания приютила многих художников, спасавшихся от войны. Когда Пикабиа приезжают в Барселону, они оказываются на знакомой земле in medias res[49]. Супруги с радостью встречают здесь Мари Лорансен. И это взаимно. Мари – бывшая возлюбленная Гийома Аполлинера и старая подруга Франсиса. Им было всего по двадцать лет, когда они, веселые и пьяные, бегали по ночному Парижу, играя в догонялки. Мари хранит запах того Парижа, такого далекого, довоенного. С момента приезда в Испанию ее не покидает ощущение, будто ее вырвали с корнем, она постоянно тоскует по дому и больше не может рисовать. Ей пришлось бежать из Франции из-за немецкого гражданства ее мужа Отто фон Ветьена. Они поженились всего за пару месяцев до объявления войны. После начала боевых действий Мари Лорансен потеряла французское гражданство и попала под суд по обвинению в дезертирстве как «француженка, изменившая родине своим браком с немцем». По окончании суда паре просто разрешили покинуть Францию. Мари Лорансен пересказывает Габи ход процесса:
– Как вы могли изменить собственной стране с этим немцем? – спросил судья.
– Но я с ним даже не сплю, честное слово! – ответила Мари.
К несчастью для себя, она не солгала. У ее мужа были странные принципы, и, сколько бы она ни страдала, он говорил ей так:
– Никто не спит со своими родственниками. А раз мы поженились, ты теперь моя родственница. Так что я не могу с тобой спать.
Габриэль, которую уже ничем не удивишь, выдерживает паузу и лаконично произносит: «Чего только не бывает».
Супруги Глезы тоже в Барселоне. Равно как и Артюр Краван, боксер и художник в одном лице, поэт Макс Гот, чье настоящее имя Максимилиан Готье, и лионская аристократка Валентина де Сен-Пуант, дальняя родственница Габи, ведь они обе правнучатые племянницы Ламартина. Страстная революционерка, она в 1912 году опубликовала «Манифест футуристки», который начинался такими словами:
Человечество посредственно. Большинство женщин ни выше, ни ниже большинства мужчин. Оба пола равны. Оба заслуживают одинакового презрения[50].
Приехав в Барселону в июле 1916 года, Пикабиа организуют настоящую коммуну интеллигентов в изгнании. Веселая компания отправляется на курорт Тосса-де-Мар, в маленький портовый городок в пятидесяти километрах от Барселоны. Как радостно они позируют фотографу в купальниках, на миг отвлекшись от своих пляжных забав.
Пикабиа шутливо выпячивает грудь и напрягает мускулы, изображая Артюра Кравана. Габи – в белой шляпе, между Мари Лорансен и Ольгой Cахаровой.
Они отдыхают и веселятся в самый разгар войны – неужели никто из них не чувствует противоречия?
Пожалуй, компания выглядит даже слишком радостно – будто заставляя себя радоваться лету, которое на самом деле не задалось. Так что в ход снова идут интеллектуальные игры, они говорят о живописи и поэзии, танцуют фламенко, ходят на корриду, участвуют в маскарадах. Пикабиа быстро становится лидером группы, вспомнив, как идет ему роль главного заводилы, буйного организатора тонких и абсурдных игр. Франсис словно излечился от своей неврастении.
Габриэль же, наоборот, думает о тех, кто сражается на войне. Даже чаще, чем о собственных детях. Она думает о Браке, Дерене, Леже, братьях Дюшанах – но прежде всего о своем друге Аполлинере. Приехав в Испанию, они узнали, что Гийом был ранен в голову осколком снаряда. Он жив и, возможно, уже идет на поправку. Других подробностей у них нет. Франсис, как и вся их компания, разумеется, придерживается антивоенных взглядов. Для них война – это просто чудовищная глупость. Но мир рушится, и вкус воды на пляже Тосса-де-Мар иногда кажется Габриэль слишком соленым.
В сентябре Франсис пишет Гийому, чтобы сообщить, что они с Габи уже два месяца как в Испании. Он настоятельно просит Аполлинера писать ему почаще, делиться с ним своими новостями: расскажи, чем ты занимаешься, все ли у тебя хорошо. Странный вопрос. Франсис уточняет: словом, расскажи мне, как тебе живется на войне. Это прогресс.
Каждый день они читают газеты и лихорадочно следят за новостями, каждое письмо из Франции тревожно зачитывается вслух. Друзья делятся друг с другом всем, что удается узнать. Все ждут возможного вступления в войну американской армии со слабой надеждой на прекращение огня.
Франсис не пишет. Конечно, он набрасывает пейзажи Тосса-де-Мар и портреты женщин. Но, всегда такой плодовитый, такой неутомимый, когда дело доходит до живописи, больше не пишет картин. Вместо этого пишет стихи. С тех пор как сел на борт «Канопика» – не переставая. Его поэзия рвет и мечет, колкая, ироничная, красивая и грязная. Это его ответ миру, охваченному войной, братьям, которые готовы поотрывать друг другу руки непонятно за что. Он изрыгает кричащие, эгоистичные, несочетаемые и неприличные слова.
Это уже дадаизм.
Живописанные стихи.
Побег в Испанию слегка смягчил разногласия между супругами Пикабиа. Но Франсису нужна мать, любовница, муза, шлюха и мозговитая собеседница. У Франсиса много запросов, но ведь Габи ему не мастерица на все руки. Жизнь в «коммуне» начинает душить Габриэль. Вернувшись с «каникул» в Тосса-де-Мар, она хочет тишины и одиночества. Дети – ее лучшее оправдание, чтобы на время отделиться от группы. Она заявляет, что решила привезти их сюда: ведь от них уже несколько недель нет никаких новостей. Франсис, естественно, не предлагает составить ей компанию.
Оставшись один, Пикабиа распускается, как одуванчик на солнце. У него начинается бурный роман с Мари Лорансен. Он не чувствует никаких моральных запретов; может быть даже, что, заполучив девушку своего друга, пусть и бывшую, дополнительно наслаждается пикантным проступком, – остается лишь надеяться, что Аполлинер никогда не узнает об этом.
Франсис вновь обретает радости ночной и распутной жизни. Однако Пикабиа – прежде всего творец, праздность и секс для него необходимы, но второстепенны. Единственное, что интересует его по-настоящему, – это работа. С Мари Лорансен они решают создать журнал по образцу нью-йоркского «291». Авангардистский журнал, где могли бы самовыражаться все, кто сейчас в изгнании. Писать, размышлять, рисовать. Искусство не может угаснуть даже во время войны. Этот журнал вполне логично станет «391».
К возвращению Габриэль Франсис снимает в доме 28 на проспекте Аргентинской Республики большую квартиру, чтобы разместить в ней свое многочисленное семейство. На одной из барселонских фотографий семья Пикабиа запечатлена в полном сборе. Все дети аккуратно причесаны, у девочек бантики в волосах, Панчо в чистой школьной матроске. Габриэль не смотрит в камеру, она повернулась к детям и гладит сына по голове. Она присела на подлокотник шикарного кресла, на котором,
