Пробуди в себе художника. Методика интуитивной живописи для развития творческих способностей - Ольга Лоза
Так что мы знаем, о чем говорим в этой книге.
Кое-что о личном опыте авторов
«Дядька такой».
Как становятся художниками
Андрей Лоза
Этот рисунок называется «Дядька такой». Я нарисовал его в три с половиной года. Так я изобразил соседа, зашедшего к нам за солью, – мрачного дядьку с уголовным прошлым. В поселке городского типа, где мы жили в годы золотого застоя, было много подобных персонажей. В отличие от станиц с коренным населением, наш рабоче-крестьянский поселок заселялся самой разной публикой. Ссыльные немцы, получившие возможность вернуться из Сибири и Казахстана; молодые дембеля; выпускники ПТУ и техникумов, а также бывшие сидельцы – словом, все, кому нужно было как-то закрепиться в этой жизни. Построенный в конце 1950-х завод ЖБИ (железобетонных изделий) давал жилье приезжим всех мастей – так и образовался населенный пункт.
«Дядька такой». Андрей Лоза, 1970 г.
Наш сосед тоже работал на ЖБИ и был типичным жителем тех мест, так что не особо выделялся на фоне прочих поселян. Но при виде него меня обуял такой ужас, что я не мог держать это чувство в себе. И нарисовал на бумаге «дядьку такого». Так, в три с половиной года я открыл то, что сейчас называется арт-терапией. С тех пор все свои впечатления, как радостные, так и тяжелые, я выражал в виде красок и линий.
Мы часто ездили к бабушке и дедушке в Ленинград, и частью обязательной программы было посещение Эрмитажа и Русского Музея. Для меня это были счастливейшие моменты детства. Художники виделись магами, которые обладают особой властью и привилегией – творить собственные миры. Надо ли говорить, что я мечтал о живописи? Первая ступень к этой магии, художественная школа, находилась в соседнем городке. Но мама поставила условие: сначала я должен закончить музыкалку.
Видите ли, в нашем маленьком ПГТ существовали свои «касты». Полки книг, ковры и пианино в доме говорили о том, что семья принадлежит к поселковому «бомонду». А маме очень хотелось входить в этот «бомонд». Впрочем, вместо пианино в доме появилась домра: ни на какой другой инструмент меня не взяли. И долгие пять лет я ездил в райцентр в музыкальную школу – ради того, чтобы однажды стать настоящим художником.
Занятия музыкой, мягко говоря, не вызывали у меня энтузиазма. Не только потому, что я хотел рисовать, а не играть на домре. Мамино стремление к культуре – в моем лице – вызывало неоднозначную реакцию у моих ровесников, которые охотно впитывали ценности своих отсидевших отцов и с младых ногтей учились жить «по понятиям». По их мнению, ходить с домрой, или, как они говорили, бандурой, было «не по-пацански». Не то что я сильно скорбел о своей незавидной роли в этом пацанском «социуме». Но определенный дискомфорт мне это, конечно, доставляло. К счастью, я рано понял, что у меня мало общего с моими сверстниками. После музыкалки я приходил домой, доставал бумагу, карандаши, краски или тушь. И рисовал своих любимых персонажей. Это были герои Дюма или фантастических книг – сильные, смелые, свободные. Их-то никто не заставлял заниматься на ненавистной домре, и они никогда не оставались в долгу перед обидчиками!
Сейчас я понимаю: именно это и помогло мне избежать множества детских и подростковых проблем. Любому подростку важно быть принятым в среде себе подобных. Будь я типичным «ботаником», то, наверное, так и остался бы объектом насмешек для взрослеющих сверстников. Но я считал себя художником и мог создавать собственные миры, отстраняясь таким образом от незавидных реалий рабочего поселка. Живопись дала мне свободу мышления. И это тоже была привилегия, недоступная обычному дворовому пацану, во всем зависевшему от мнения своих товарищей.
Не знаю, как сейчас, но в годы моей юности армию называли «школой жизни». Я считаю это абсолютно верным утверждением: подобно школе, армия многому учила и была самым четким, самым безжалостным срезом жизни.
Именно в армии я открыл для себя тот поразительный факт, что художники – это люди с высоким социальным статусом. Я ушел в ряды вооруженных сил со второго курса художественного училища и сразу попал в армейский клуб. Художники на срочной службе были своего рода солдатской элитой. Их практически не касалась дедовщина и прочие «прелести» службы. Напротив, «деды» благоволили художнику: ведь именно он рисовал их дембельские альбомы. А чтобы эти альбомы были исполнены талантливо и с юмором, художника надо было к себе расположить добрым отношением и защитой. Офицеры тоже нуждались в человеке, умеющем рисовать. Ему заказывали наглядную агитацию: красиво оформленные стенды, плакаты, стенгазеты. Для этой работы художника освобождали от обычных солдатских повинностей.
После армии, как казалось, меня ждало вполне определенное будущее. В Советском Союзе выпускник художественного училища (а тем более – Академии художеств) мог вступить в Союз художников, получать заказы, участвовать в выставках. То есть заниматься любимым делом, жить и реализовываться. Но грянули 90-е, и все творческие люди одномоментно оказались за бортом жизни. Немногие мои друзья и однокашники пережили это время. Многообещающие таланты, не находя себе применения, спивались и умирали; а кто не столь крепко держался за свой дар, бросал искусство и уходил в другую сферу.
Я принципиально не хотел заниматься ничем другим. Можно сказать, это было то единственное условие, при котором я вообще мог жить. Или жить и рисовать, или не жить вообще. И каким-то непостижимым образом моя экзистенциальная упертость пересилила реалии этого безумного и страшного времени. Я не просто выжил, а остался в профессии и стал в ней развиваться.
При всей вакханалии 90-х были в этом времени все же свои положительные стороны. Открылись границы, и российские граждане получили возможность ездить куда угодно. Мне подвернулась работа в Германии – разумеется, за очень небольшие деньги, но я поехал на свой страх и риск. Там я реставрировал картины в частных коллекциях, подправлял росписи в родовых замках, что-то зарабатывал. Но главное, у меня появилась возможность увидеть европейское искусство вживую – в знаменитых музеях Германии, затем Голландии и Италии. Я познакомился с коллекционерами и искусствоведами и всерьез занялся историей искусства. Параллельно изучал арт-рынок, стал вхож в среду аукционистов (меня приглашали в качестве эксперта). И вот уже три десятка лет я занимаюсь тем, что ищу среди сотен тысяч имен и полотен то, что можно назвать
