Николай Прокудин - Конвейер смерти

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 84

– Лейтенант Дибажа! В чем дело? – воскликнул Чухвастов. – Почему пьянка в камере?

– А вы ее сами попробуйте прекратить, товарищ капитан. Может, вас послушают.

Растерявшись, Чухвастов задумчиво почесал переносицу. Вступать в схватку с этими обалдуями ему совершенно не хотелось.

– Ну ладно, допьют, что есть, – и баста! Больше ничего им не носить. Пусть спят. – Приоткрыв дверь, Чухвастов крикнул в глубину камеры, пытаясь разглядеть в клубах дыма того, к кому обращался: – Кирпичевский! На выход! Быстрее освобождай помещение.

– Куда меня? – посмотрел на него осоловелыми глазами Кирпич. – Зачем?

– Свободен! Приказ Ошуева. Иди отсыпайся к себе в комнату.

– Почему меня одного? – удивился взводный.

– Потому что велено выпустить только тебя, – вздохнул Чухвастов.

– Я не предатель! Нет! Один не выйду! Без братанов отсюда шагу не сделаю.

Мишка вернулся обратно в камеру и громко крикнул:

– Так и передайте Ошуеву! На волю один не выйду! Либо выпустить всех, либо никого.

Ошуев, услышав доклад Чухвастова об отказе пленника выйти из камеры, сказал: «Ну и хрен с ним, пусть сидит». Но вскоре вновь позвонил замкомандующего и потребовал Кирпича к телефону. Герой был взбешен, но вынужден был выпустить приятелей из-под ареста. Мишка так и оставался непреклонен: «Свободу всем!» Собутыльники торжествовали, выходя на свободу.

Через неделю загул повторился. Подполковник Ошуев опять наткнулся в каптерке на пьяную компанию. Наверное, у него был нюх на эти дела.

– Василий Иванович! Коршунов с Кирпичом пьянку в роте устроили. Что будем делать? – спросил я, заходя в кабинет комбата. – Их Ошуев застал! На меня полчаса кричал, что разлагаем батальон.

– Ротных вызывай ко мне! Буду разбираться! Этот запой осточертел. Кирпичевский других взводных и ротных с толку сбивает. Черт его подери!

– Кирпича тоже вызывать? – усмехнулся я.

– Нет, не надо. Чего с ним мучаться?! Я в армию его папы еду служить! Не с руки с сыночком возиться! – ответил комбат и задумался: – Знаешь, комиссар, бери Кирпичевского на себя. Проведи политическую работу. Ты человек от него не зависимый, заменяешься в другое место. Я же никак не могу с Кирпичом ругаться. Папа – генерал, он четыре раза сюда звонил и разговоры вел о здоровье сына, о службе.

Подорожник искренне обрадовался возможности свалить самое трудное задание на меня. С Коршуновым, казалось ему, было все гораздо проще. Он ранее написал две объяснительные о пьянстве и торжественно обещал в случае еще одного срыва написать рапорт об отстранении от должности. Правда, Коршунов при этом смеялся: «Мой крестный папа, замначальника Генштаба. Боюсь, номер с отставкой у вас не пройдет! Ха-ха-ха!»

Я напомнил Коршуну о былом уговоре, и он без лишних пререканий написал рапорт об отстранении от должности и отправился опохмеляться.

С Кирпичом проблем было больше, и они свалились на мою голову.

– Товарищ старший лейтенант! Садитесь! – предложил я вошедшему в кабинет Кирпичевскому.

Лицо старшего лейтенанта было опухшим, багровым (действительно, кирпич), а сам он источал устойчивый запах выпитой накануне водки.

– Спасибо! – ответил взводный и сразу произнес следующее: – Никифор Никифорович! Просьба к вам огромная – не воспитывайте меня! Я уже большой мальчик! Пороть и отнимать игрушки поздно. Со мной ведь ни Ошуев, ни Хреков не справляются! Не портите свои молодые нервы! Я отлично понимаю: виноват, мерзавец. Исправлюсь!

– Эх, Миша, Миша. Пропадешь! Сопьешься! – вздохнул я.

– Я?! Не сопьюсь ни в коем разе! Родитель не позволит! – ухмыльнулся Кирпич. – Мое дело в недалеком будущем парады принимать и соединениями командовать. Надо только со взвода на роту шагнуть, а дальше само собой пойдет. Я ведь кремлевский курсант! А это школа генералов! Каждый второй наш выпускник генерал или маршал! Сплошные славные династии! Вот и мне папаня предначертал, не спросив желания, карьеру генерала. И куда теперь от этого деваться? Еще в училище, в выходные, по вечерам мы, те, кого в увольнение не пускали, нажирались водки и проводили плац-парады. Встанешь, бывало, в полный рост на тумбочку и орешь что есть силы луженой глоткой: «Па-а-а-ара-а-д!!! Р-р-а-а-авня-я-ясь! Сми-и-и-ир-р-р-на!!!» И так далее. В нашей «бурсе» учились только на Жуковых и Рокоссовских. А комбат хитрец! Тебя, Никифорыч, на амбразуру толкнул! Не хочет моего папаню обидеть? Жук усатый!

– И что прикажешь делать с тобой? – грустно улыбнулся я. – Расстрелять?

– Нет! Расстреливать не нужно. Обматерить и выгнать спать к чертовой матери. Я беспартийный, не комсомолец, поэтому можете только выговор в служебную карточку записать или строгий выговор.

– Ну что ж! Получай строгий выговор! – объявил я, вставая из-за стола.

– Есть, строгий выговор! – ответил Кирпич и приложил руку к кепке. – Разрешите идти?

– Иди проспись! Маршал-гофмаршал!

– Э-э-э, нет! Маршалом мне не быть! Я всего лишь сын генерала. Будет все как положено: у маршалов свои сыновья! Только генералом!

Василий Иванович мысленно себя ощущал уже в Прикарпатском округе, на Родине. Появлялся он только на построениях, поэтому проблем становилось все больше и больше. А тут еще, как назло, Роман Ахматов вернулся из отпуска по ранению. Ему, чертяке, пить было совершенно нельзя, но они вдвоем с комбатом схлестнулись и ушли в штопор. Два комбата в запое – полк без управления. Роману Романычу предстояла сдача экзаменов в академию. Умные книги, учебники и конспекты в результате оказались завалены закуской, пустыми бутылками и табачным пеплом. Тяжело надсадив печень, поджелудочную, желудок, сердце и прочие внутренности израненного организма, Ахматов вырвался из крепких объятий Чапая и, не протрезвев окончательно, умчался в Ташкент. Иваныч с отъездом друга загрустил еще пуще. Он собрал нас, своих заместителей, и распорядился готовить батальон к рейду, а его не тревожить.

– Будя, отвоевал! Теперь сами справляйтесь! Тебе, Петро, нужно опыта управления батальоном набираться, – обратился Василий Иванович к Метлюку. – Уеду – станешь на мое место. Нужен совет по какой-нибудь проблеме – подходи. А по пустякам не тревожь. Касается всех! Не беспокоить ерундой заменщика!

Мы пожали плечами и разошлись. Ситуация ожидания смены монарха состоит в том, что король еще жив, а престолонаследники в растерянности толпятся сзади трона. «Царедворцы» в это смутное время мышей не ловят, спустя рукава выполняют распоряжения короля. А сам властитель больше думает о Боге, чем о государстве. Вот и наши некоторые деятели обнаглели окончательно. Один из таких – Грымов – был назначен два месяца назад со взводом охранять комендатуру города. Вел себя скромно, спокойно, без замечаний. Внезапно он объявился в полку и вскоре подошел ко мне с лейтенантом, который сменил Калиновского. Замполит роты Корсунов протянул на подпись стопку наградных. Первым было представление на Красную Звезду Грымова. Я с удивлением приподнял брови, нахмурился и принялся читать текст: «Участие в сорока (!!!) боевых операциях! Уничтожены десятки мятежников! Спасение замполита роты (вынес на руках!)».

Я, недоумевая, перевел взгляд на офицеров, переминавшихся с ноги на ногу.

– Понимаю насчет количества боевых – чем больше напишешь, тем лучше. Убил десять духов – хрен с ними: не проверит никто. Но Калиновского вынес на руках из-под обстрела? Ты ж в Ташкенте в это время был! В командировке.

– Ну и что! Я два года воюю. Пусть не все два года по горам хожу, но многие, из штабов не выходя, ордена получают. Кладовщики и прочие тыловики, и те с наградами, – огрызнулся, сверля меня черными глазами, Эдик.

– Только учитывая последний довод, соглашусь подписать. Но согласится ли комбат? – произнес я с сомнением и, скрепя сердце, поставил на бумаге подпись.

Комбат вечером, ухмыляясь, спросил у меня:

– Никифор, честное слово, я удивлен. Думал, ты более злопамятен и не поставишь свою закорючку. Корсунов вначале ко мне заявился. А я специально к тебе их направил. Думал, припомнишь старые обиды и не подпишешь. Нехороший он человек, Грымов. Когда вместо Сбитнева ротой командовал, на тебя кляузничал, просил снять с должности.

– Я знаю, мне говорили.

– А теперь воевать совершенно не хочет, уклоняется. Караулы, командировки… Ну и я не мешаю, пусть подальше от роты будет. Не портит Мандресова и не разлагает коллектив. Никифор, ты съездил бы в комендатуру, проконтролировал, как обстоят дела в карауле! Там собраны десять человек из разных рот. Что-то они подозрительно затихарились. Не к добру. Навести старого товарища. Проверишь, доложишь обстановку, а я потом приму окончательное решение по его ордену.

На корме БМП, стоящей возле ворот комендатуры, дремали бойцы. Во внутреннем дворе слонялись еще два сержанта, которые оторопели, увидев меня.

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 84