Панофски и Заксль в своем прекрасном исследовании «Меланхолии I» Дюрера открытиям их замечательного предшественника – работам Гилова о «Меланхолии I» Дюрера и максимилиановом кружке гуманистов. Вот что говорится в более поздней публикации: «Итак, эти „крайности“, из-за которых меланхолия, в отличие от трех других „темпераментов“, представлялась всем последующим столетиям столь значимой и проблематичной, столь завидной и столь жуткой… эти крайности служат основанием глубинного и решающего соответствия между
меланхолией и
Сатурном… Подобно меланхолии, Сатурн, этот демон противоречий, придает душе, с одной стороны, косность и угрюмую невосприимчивость, с другой – способность рассуждения и созерцания; подобно ей, и он угрожает тем, кто оказывается в его власти, пусть даже сами по себе они – светлейшие умы, угрюмостью или необузданным экстазом, Сатурн, если… воспользоваться словами Фичино, „редко отмечает рядовые характеры и судьбы, обращаясь на людей, отличных от других, божественных или скотских, блаженных или раздавленных глубочайшей бедой“»[325]. Что касается этой диалектики Сатурна, то она нуждается в объяснении, «искать которое следует лишь во внутренней
структуре мифологических представлений о Кроносе как таковых… Представления о Кроносе дуалистичны не только в отношении внешних действий божества, но и в отношении его собственной, так сказать, личной судьбы, и дуалистичны они в такой мере и с такой остротой, что Кроноса можно было бы назвать прямо-таки
божеством крайностей. С одной стороны, он властитель Золотого века… с другой – мрачный, свергнутый с престола и обесчещенный бог… с одной стороны, он порождает (и поглощает) бесчисленное множество детей, с другой – обречен на вечное бесплодие; с одной стороны, он… чудище, которое можно провести на самой немудреной хитрости, с другой – древний мудрый бог, почитаемый… как высший разум, как προμήθευς и προμάντιος»[326]… В этой
имманентной полярности понятия Кроноса… «находит свое последнее объяснение особый характер астрологических представлений о Сатурне – тот характер, который в конечном итоге определяется совершенно особо выраженным и принципиальным дуализмом»[327]. «Например, еще комментатор Данте Джакопо делла Лана вновь совершенно ясно разработал эту имманентную антитетику и остроумно обосновал ее, объясняя, что Сатурн, в силу своих
качеств, как тяжелое, землистое, холодное, сухое светило, порождает совершенно
материальных, пригодных лишь к тяжкому сельскому труду людей, однако же в силу своего
положения, как наиболее удаленная и
высокая планета, наоборот, порождает крайне духовных, отвращенных от всего земного religiosi contemplative»[328][329]. В пространстве этой диалектики развертывается история проблемы меланхолии. В ней же магия Ренессанса достигает высшей точки. В то время как аристотелевы прозрения душевной двойственности меланхолического склада, точно так же как антитетика влияний Сатурна в Средневековье, уступают место чисто демоническим изображениям того и другого, как это подобало христианскому умозрению, в эпоху Ренессанса всё богатство древних размышлений проявилось вновь. Открытие этого поворотного пункта и описание его с блеском драматургической перипетии – большая заслуга и высшая прелесть работы Гилова. Для Ренессанса, который осуществил реинтерпретацию сатурнической меланхолии в духе учения о гении с решительностью, не достигнутой и мышлением Античности, «трепет перед Сатурном», по выражению Варбурга, «находился в центре астрологии»[330]. Уже Средневековье в различных преобразованиях овладело кругом сатурнических представлений. Владыка месяца, «греческий бог времени и римский демон посевов» стали жнецом-смертью с косой, которая теперь предназначалась не для колосьев, а для рода человеческого, точно так же как не смена времен года с ее возвращением поры посева, урожая, зимнего пара определяет теперь ход времени, а неумолимое приближение каждой жизни к смерти. Однако для эпохи, стремившейся любой ценой открыть источники оккультного постижения природы, образ меланхолика представлял собой вопрос, каким образом можно было бы выманить у Сатурна духовные силы, избежав при этом безумия. Задача состояла в том, чтобы отделить возвышенную меланхолию, меланхолию «illa heroica»[331] Марсилио Фичино, Меланхтона[332] от низкой и пагубной. К точной диете для тела и души добавляется астрологическая магия: облагораживание меланхолии является главной темой трактата «De vita triplici»[333] Марсилио Фичино. Магический квадрат, нарисованный на табличке у головы Меланхолии Дюрера, представляет собой печать планеты Юпитер, влияние которого противодействует мрачным силам Сатурна. Рядом с табличкой висят как указание на созвездие Юпитера весы. «Multo generosior est melancholia, si coniunctione Saturni et Iouis in libra temperetur, qualis uidetur Augusti melancholia fuisse»[334][335]. Под юпитеровым влиянием вредоносные токи преобразуются в благотворные, Сатурн становится покровителем самых возвышенных изысканий; сама астрология становится его принадлежностью. В результате Дюрер мог предаться замыслу «выразить в чертах Сатурна и провидческую концентрацию духа»[336].
Теория меланхолии кристаллизуется вокруг нескольких старых символов; правда, лишь Ренессанс с беспримерной интерпретативной гениальностью вычитал в них импозантную диалектику тех догм. Среди реквизитов, собранных вокруг Меланхолии Дюрера, находится и собака. Не случайно в одном из сочинений Эгидиуса Альбертинуса, посвященном состоянию души меланхолика, упоминается бешенство[337]. Согласно старому поверью, «селезенка господствует над организмом собаки»[338]. Это объединяет ее с меланхоликом. Если этот чрезвычайно тонкий орган расстраивается, собака теряет бодрость и впадает в бешенство. Тем самым она символизирует мрачный аспект синдрома. С другой стороны, собака с ее нюхом и выносливостью служила символом неутомимого исследователя и человека, склонного к углубленным размышлениям. «Пиерио Валериано именно так и говорит в своем комментарии к этому иероглифу, что лучшим псом в поисках добычи и преследовании будет тот, что „faciem melancholicam ргае se ferat“»[339][340]. На гравюре Дюрера амбивалентность этого символа усилена еще и тем, что животное изображено спящим: хотя селезенка и порождает дурные сны, но ведь и вещие сны – привилегия меланхолика. Они знакомы драме как общее достояние монархов и мучеников. Однако эти несущие истину сновидения следует еще понимать исходя из геомантического сна в храме творения, а не как возвышенные или тем более священные нашептывания. Ведь любая истина меланхолика подвластна глубинам; ее добывают погружением в жизнь тварных вещей, а из звуков откровения до нее ничего не доносится. Всё связанное с Сатурном указывает на земные глубины, тем самым находит свое подтверждение природа древнего бога посевов. Согласно Агриппе из Неттесхайма, Сатурн «дарует семя земных глубин и… скрытые сокровища»[341]. Взгляд, обращенный долу, отмечает человека, рожденного под знаком Сатурна, пронзающего своим взором основы. То же говорит и Чернинг:
Узнает всяк меня по повадке:
Я взор свой от мира отвращаю и долу направляю.
Ведь я произошла от земли,
Так и смотрю я только на мать свою[342].
Нашептывания матери-земли грезятся меланхолику в
