Современники - Юрий Николаевич Либединский
Речь здесь идет не об одном Павле Корчагине — на стройке работают несколько сотен коммунистов и комсомольцев, они и совершают то, что, казалось бы, находится вне пределов человеческих возможностей. Так работали не только в Шепетовке, но и по всей стране: на первых субботниках Москвы и Ленинграда, на цементном, воспетом Федором Гладковым, заводе, на Урале и в Донбассе.
Идут годы, осуществляются пятилетки, давно уже лопаты и топоры сменены экскаваторами и электропилами, давно уже оседлали технику коммунисты и научили пользоваться ею всех советских людей. Но мы не перестаем с волнением читать о том, как разутые, раздетые, голодные коммунисты Шепетовки строили железнодорожную ветку, лопатами и кирками долбя промерзшую землю. Их чувства — это наши, чувства, и труд их ведет к той цели, к которой мы уже близки!
Корчагин верхом на коне — он комиссар батальона — на страже советской границы; Корчагин в цехе; Корчагин на партийных и комсомольских собраниях, на съездах партии, в борьбе с уклонистами и врагами. Работы кругом невпроворот, пережитков старого еще много, но «через двадцать лет у нас ни одной межи не останется». Так говорит Павел старику агроному в ответ на сетования, что «под межами десять процентов земли гуляет».
Услышав полный светлой уверенности ответ юноши, старик снисходительно улыбнулся, и мы восхищаемся этим юношей, который настолько овладел ленинизмом, что и тогда, когда только лишь окончилась гражданская война, уже видел наш сегодняшний день.
Вот Корчагин, молодой коммунист, пришел на братское кладбище, где похоронены его друзья, погибшие во время гражданской войны, и где по счастливой случайности не лежит он сам.
«Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь, все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».
С такими глубокими и строгими мыслями отправляется в трудовой поход Павел Корчагин, рядовой армии гениального Ленина. И то, что он думает, есть лишь наиболее яркое и острое выражение мыслей и взглядов всех бойцов этой армии.
Непримиримо суровый к врагам, Павел нежен и ласков с единомышленниками. Обращаясь к старым большевикам, Токареву или Чернокозову, он говорит «отец», для сверстников своих у него есть ласковое «братишка», «сестренка», «подружка». Пройдут годы — и сынком назовет Николай Островский в переписке Петра Новикова, своего партийного воспитанника.
Одна беда — болезнь. Все чаще и чаще выводит она из строя. Болезнь — последствие нескольких ранений, благородного, но нечеловечески тяжелого труда на стройке железнодорожной ветки, всего напряжения революционной эпохи, которую принял юноша на свои плечи…
Сначала он пытается бороться с болезнью лицом к лицу. Она валит его, а он усилием своей стальной воли, воли коммуниста, встает. Нельзя ходить, но зато можно сидеть в седле, и, значит, можно продолжать командовать батальоном и охранять границу. Нельзя работать в цехе — можно подыскать другую форму работы. Партия поможет, партия поставит коммуниста на тот пост, где он принесет больше всего пользы.
А партия уже давно с участием, с вниманием, как заботливая мать, следит за своим сыном…
По опубликованной переписке Н. Островского ясно видно, как по заданию партии лучшие врачи, профессора стараются вернуть в строй заболевшего коммуниста — в Харькове, в Славянске, Евпатории, Анапе, Новороссийске, Мацесте, Сочи, в Москве.
Только одна мысль, одно побуждение владеет Островским — выздороветь, чтобы всего себя, без остатка, отдать партии, о которой он не случайно пишет в тех же выражениях, что и о своей семье.
«Вот, дорогой батьку (из письма к отцу), если повезет, так, поправившись, возвращусь и начну работать в дорогой партии…»
В замечательном письме к Новикову он говорит:
«…Если мне не удастся возвратить глаз, хотя бы один, к действию, то мне придется решать весьма тяжелые вопросы… я, как большевик, должен буду вынести решение о расстреле организма, сдавшего все позиции и ставшего совершенно не нужным никому, ни обществу, а тем самым и мне…»
Так пишет он суровым языком военного комиссара гражданской войны, для которого жизнь никогда не перестает быть сражением за коммунизм. Что делать? Раз не нужен обществу — значит и себе не нужен, такова железная логика коммуниста.
Болезнь превратила Николая Островского, по его выражению, в «сплошной клубок из боли и крови». Тело окаменевает, и слепая темнота все плотнее скрывает солнечный мир, но не исчезает ощущение борьбы, сопровождающее его всю жизнь, и болезнь воспринимается им, как натиск врага.
«Физически потерял почти все, остались только непотухающая энергия молодости и страстное желание быть чем-нибудь полезным своей партии, своему классу».
И это страстное желание непобедимо, чувство преданности партии делает чудеса.
По письмам видно, что слепнущий, все более погружающийся в неподвижность Николай Островский не сдается ни на секунду. Прикованный к постели, он работает дома с партийно-комсомольскими кружками и проходит заочный курс в комвузе.
«То, что я сейчас прикован к постели, не значит, что я больной человек. Это неверно. Это чушь! Я совершенно здоровый парень. То, что у меня не двигаются ноги и я ни черта не вижу, — сплошное недоразумение, идиотская шутка сатанинская! Если дать мне сейчас хоть одну ногу и один глаз, я буду такой же скаженный, как и любой из вас, дерущихся на всех участках нашей стройки!»
Одиннадцатого сентября 1930 года пишет он эти слова. В третий год первой пятилетки, когда воздвигалась могучие заводы — первенцы пятилетки, когда деревня уже повернула на путь коллективизации, когда на всех лесах новостроек героически трудилась советская молодежь. Прикованный к постели, Николай Островский напряженно искал для себя пути участия в великих работах.
«У меня есть план, имеющий целью наполнить жизнь содержанием, необходимым для оправдания самой жизни, — пишет он своему другу П. Н. Новикову, и сдержанное волнение угадываем мы в этих словах. — План этот очень трудный и сложный».
Теперь мы знаем, в чем состоял этот трудный, сложный, исполненный благородства и дерзновения план.
«Для оправдания своей жизни» нужно показать людям непобедимую силу коммунистических идей, передать им то стремление быть полезным партии, которое переполняет душу. Для этого надо показать, как партия растила и воспитывала самого Колю Островского. Воплотив себя в образе такого же, как он, парня, показать, как этот парень все свое счастье видел в том, чтобы отдавать свою жизнь делу партии, а когда болезнь вывела его из строя, сделал
