Кровь событий. Письма к жене. 1932–1954 - Александр Ильич Клибанов

Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 181

не имею от тебя (ни от Манечки) никаких писем. Последнее от 15.V. Мне особенно нужно было иметь письма, после того как я узнал о бывших у Коиньки осложнениях в ее здоровье. Это было самое тяжелое, что мне пришлось (и приходится) пережить. Следует иногда пренебречь чувством инерции и смело изменить условия работы и климата, если это требуется для спасения основного – здоровья. Я ничего не советую, кроме того, что прошу со всем вниманием и решимостью продумать положение Коиньки. Выправилось ли ее здоровье? Как велика была серьезность заболевания? С тревогой и нетерпением жду твоих сообщений.

Думаю о тебе постоянно. «Открыл» чудесного поэта М. Рыльского, переводом которого на русский язык (с украинского) занимаюсь по мере возможности. Поэт высокой культуры и подлинного вдохновения. Вспоминаю, как в Риге, войдя в музей, мы вдруг увидели неизвестного для нас Серова, Левитана, передвижников – оказалось, что у них были способные и добросовестные ученики в Латвии. Так и сейчас я увидел Блока, Гумилева, Кузьмина, Мандельштама в лице их талантливого и тонкого последователя и современника. Пришлю тебе переводы. Крепко и нежно целую. Люблю.

Саня.

№ 396. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная, получил книги – Сонеты Шекспира в переводе Маршака, а также Низами и еще одного поэта Востока, уже современного. Это для меня большая радость. Сонеты Шекспира я проглотил сразу все, «не переводя дыхания», Низами еще не читал – предвкушаю наслаждение. Перелистывая «Сонеты», неожиданно встретился с сонетом «Любовь над бурей поднятый маяк, немеркнущий ни в мраке, ни в тумане». Как дорог был мне родной голос так ясно, так слышно сказавший мне эти слова. Среди сонетов – из них меня взволновал каждый – я обратил внимание еще на один, созвучный моим мыслям. Это семьдесят четвертый сонет, где Шекспир пишет, что памятником ему будут его строчки:

Ты вновь и вновь найдешь в моих стихах

Все что во мне тебе принадлежало…

С тобою будет лучшее во мне.

А смерть возьмет от жизни быстротечной,

Осадок остающийся на дне…

Ей – черепки разбитого ковша.

Тебе – мое вино, моя душа».

Я не подозревал о существовании этого сонета, когда прочел новеллу Минковского «Дыхание жизни» – она развивает эту мысль в мировоззрение. Об этом небезынтересно было бы поговорить, но отложу разговор до одного из следующих писем. Я перевел для тебя с десяток стихотворений М. Рыльского. В них (в моих переводах) как раз заключено «лучшее что есть во мне и что тебе принадлежит», ты в них почувствуешь мою душу. Я и выражу свою любовь в строчках, правда чужих, но облученных и моим душевным светом.

***

Снег шел бесшелестно и плавно,

Туманно таяли огни,

И дальний звон стоял так странно

Средь непонятной тишины.

Мы рядом шли, и мы молчали,

Ты вся заснежена была,

Снежинки рдели и мерцали

Над грустью тихого чела,

И люди мглою проплывали,

Скрывались, гасли, как во тьме,

Мы шли и рубежа не знали

В вечерней снежной тишине.

***

На поле голубеет снег

И неприметно тает,

Луч солнца птицею протек

И отгорел в тумане.

Вечерний час обнимет нас,

Весна в сердца заглянет,

Счастливый час, вечерний час,

Снег неприметно тает.

Ты слышишь, где-то ключ звенит

Подснежными струями?

Когда б до утра нам дожить

С веселыми сердцами,

Мы в рощу б поутру пошли,

Где сон последний нежен

В объятья золотистой мглы

В туманную безбрежность.

***

Запахла осень прелым табаком,

Да яблоками, да сквозным туманом.

И свежи астры на песке румяном —

Пестреют за распахнутым окном.

Кузнечик в травах, как зеленый гном,

Заводит скрипку. И нужна ль весна нам,

Когда мы зрелы и степенны станем

И мудрость голову оденет серебром.

Возьми мешок и дом родной покинь

Улейся трезвой тишиной глубин

В опушках, где медово спеют дыни,

Исполнись чистотой и простотой

И, попирая бархат золотой,

Забудь пределы сумрачной гордыни.

***

По мосту, над тихою водою,

Ты прошла. Снег пал и изнемог.

Вяло вербы веяли весною,

Ветер завывал в пустынный рог.

Очи пламенели словно свечки,

Нелюдскую грусть несла, тугу259,

А следы ложились так по-детски.

На сыром разрыхленном снегу.

Сиротливо вилась волосинка,

Шаль белела, плакала во мгле.

И казалось: плавится снежинка

Почиет снежинка на земле.

***

Не ясноокий образ Беатриче

И не гетеры мутный пьяный взор

Меня томит и неустанно кличет

В даль темную, на золотой простор.

Нет, скромное лицо в косынке белой.

Худые ручки, золото ресниц

И голос полудетский и несмелый

В моей душе виденьем пронеслись.

И ночь, что первая нам сталася последней,

И слово первое значимей всех других,

Что я в саду под ветровое пенье

Впервые внял и в первый раз постиг.

***

Я утомился от экзотики

От мастерства словесных дел,

А вербы пухом блещут котиковым

И пруд холодный посинел.

Пускай я счастья не нашел того,

Его весна несет тонка

И держит свечку воска желтого

Ее узорная рука.

Еще оснеженною лапою

Весна на груди налегла,

А свечка капает и капает

Над грустью белою села.

***

Пусть хоть во сне Венецьи воды

И мрамор лестниц и колонн,

Блеск красоты, былого годы

И злато тусклое мадонн,

В одеждах белых Дездемона

Стоит на сходнях у горы

И на челе ее корона

Из роз темнеющей зари.

Полощет водная дорога,

Рябится в золотом огне.

И Марка голуби святого

Уснули в синей вышине.

Простерла руки ты, лилея,

И воин черный к ним приник,

Что в белых снах души лелеем

Пребыл в ней, пропылав на миг.

Пусть сон вы – дальние

Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 181