Серебряный шар. Драма за сценой - Виталий Яковлевич Вульф

выношу, когда мне говорят в лицо похвальные вещи, – то я говорю правду. Когда я говорю, что не могу работать, когда знаю, что смотрят «друзья», – то это святая истина. Возможно, что это Вам не вполне понятно, когда Вы узнаете меня побольше, – тогда поймете. В это я верю. Это все я говорю к тому, чтобы даже мелких недоразумений у нас с Вами не случалось, и считаю инцидент исчерпанным… Скоро ли Вы озарите наш серый будничный быт своим сиянием острых словечек, метких изображений и радостным юмором. Дорогой дружочек, несмотря на все Ваши «faut pas»[13] – все-таки мы Вас очень любим и очень желаем соответственно жизненного оформления. Надеюсь, Вас дома сумели хоть немножко откормить? Ешьте побольше и набирайтесь сил. Для жизни в Москве нужна лошадиная сила, и не одна. У меня, м.б., будет работа, а м.б., и нет. Пока не стоит и говорить, чтобы не испугать фортуну. Живем в ожидании юбилея Н.П. (Охлопков. – В.В.). Мне надо писать в стенгазету, и надо будет выводить его за белы руки на сцену, и надо будет выдержать пять часов петрушки… Необходима срочно большая доза юмора, а у меня только депрессия и больше ничего. Крепко обнимаю Вас. Ваша М.Б.

Не помню, как впервые возникли в доме разговоры о пьесе Арбузова «Нас где-то ждут», поставленной впоследствии одновременно в Театре Маяковского и Малом. Длинная повесть для театра в трех действиях. Спектакль ставил Охлопков. Для роли Ильиной (так звали героиню) Мария Ивановна была уже не очень молода, как и Свердлину было поздновато в роли председателя райисполкома играть любовь. Но выручало мастерство, а больше сказать было нечего.

В ходе репетиций я получил письмо (дата на конверте не сохранилась):

Дорогой Виталик,

…вначале репетиции шли без меня, и это меня просто убивало, вернее, убивало желание работать. Но, в конце концов, все дело объяснилось очень просто. Мэтр (Охлопков. – В.В.) удумал попасть в ближайшую раздачу Ленинских премий и во что бы то ни стало хотел в месяц поставить сложную пьесу Арбузова. Сложную по отсутствию драматургических законов и при полном игнорировании оных. Постольку, поскольку он не понимает, что актрисе нельзя появляться на репетицию на носилках, несомых рабочими сцены, и при наличии забинтованного бревна вместо ноги, сначала он долго меня уговаривал в любом виде прибыть на репетицию, но я не смогла морально, психически и устояла, бюллетень убедил его, м.б., еще больше, и он пришел в себя, поняв. Пожалуй, это обстоятельство было решающим, что за месяц нельзя сделать ничего, кроме коллективного угробления. Посему я только на днях пришла, вернее, приехала на репетицию, и все стало более или менее хорошо. Кроме того, он и Арбуз посетили меня на дому (нервов было ухлопано – ужас!), сие обстоятельство привело Свердлина с супругой во мрак, дирекцию in corpore[14] в умиление, а я даже заработала похвалу за «поднятие тонуса» репетиций, а зла я была на себя и на свою судьбу достаточно, чтобы нервы взлетели кверху. Ну, вот, дорогой мой, объяснения и оправдания. Последняя наша «встреча» у постели «больного учителя» была не то, и я хочу, чтобы Вы поняли и знали, что не в ноге было дело, а в абсолютно больной психике, когда все плохо, черно и все кажутся врагами. Это состояние длилось долго, пока я не встала физически на ноги и не стала так сильно зависеть от людей и друзей. Ну, довольно о себе…Тера не вылезает из ВОКСа[15], мечтает о поездке в Швецию и Норвегию, будет формировать группу (!!!), теперь все этим увлекаются. На днях сдали премьеру пьесы Пановой, видела прогон – ничего, но не больше, а бывает ли больше? Не знаю, не слыхала. Еще раз обнимаю Вас, дорогой дружочек, приезжайте, а то «сезон» полумертвый из-за Вашего отсутствия.

Никогда я не встречал женщины, которая бы так не хотела стареть. Не хотела и боролась со старостью, что составляло еще одно свойство ее сложного характера, разгадать который было нелегко. Она была талантлива во всем, начитанна, интеллигентна, умна и всегда неожиданна. Она была твердо уверена, что природой не подготовлена к тому, чтобы играть возрастные роли, а кроме театра, ее ничто не интересовало.

Помню, мы отправились в «Современник» смотреть «Двое на качелях» с Лавровой и Козаковым. Спектакль имел невероятный успех. Марии Ивановне в «Современнике» было все интересно, ей очень понравился спектакль Галины Волчек, она ценила ее незаурядную натуру, дарование Лавровой, игравшей Гитель, но я чувствовал, что она расстроена.

– Это моя роль, – шепнула она в конце спектакля, – «та» роль. Если бы было не поздно, я перерезала бы себе лицо, – вдруг с ненавистью к себе сказала она и замолкла.

К нам подошла режиссер спектакля Галина Волчек.

– Это моя первая режиссерская работа, – скромно заметила Волчек.

– Я это заметила, – ответила Мария Ивановна, подняв пальчик.

Очаровательно улыбнулась и, «снимая» возможную обиду, обняла и поцеловала Галину, чего обычно не делала. В этот момент она думала о другом: вот еще одна «ее» роль прошла мимо.

Время уходило, и Бабанова сознавала: это Охлопков решил занять ее режиссерской работой. Вскоре она мне написала:

Дорогой Виталик,

простите, что болезнь не дала мне до сих пор собраться хоть немного с мыслями и ответить на Ваше очень милое и дорогое письмо. Я все еще валяюсь (уже на диване), один раз была в театре и беседовала с Охлопковым насчет «Мари-Октябрь», другой – через большой промежуток времени – на радио по поводу Дикого, болтала чушь. Это все. Остальное время провожу в дикой тоске, лечении и воздерживаюсь от выхода на улицу. В общем, вся зима в четырех стенах. Читаю, не сплю и не хочу жить больной. Теперь общий «обзор». Охлопков не поехал в Америку… Сейчас он ставит Штейна, от которого я отбоярилась (там была роль «княгини» – играет Глизер). Дудин на сцене репетирует Брехта, и конца не видно, выпуск не раньше половины марта… Когда просветляется голова, пробую заняться планировкой пьесы, это очень интересная работа, но боюсь, отвыкла и отстала. Охлопков обещал помочь, но, конечно, после того, как все будет как-то сделано… Умер Карманов (директор театра тех лет. – В.В.), и директором теперь Дудин. Что касается Нины, то я ее не вижу более полутора месяцев, о чем расскажу при встрече. Приезжайте, дорогой, и я хочу, чтобы моя хата всегда была для Вас теплым углом, где Вас никто не обманет и не обидит. Ваша М.Б.