Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева
Старое дерево
В глубине Останкинского парка
В окружении берез и лип —
Темный силуэт на фоне ярком —
Старый дуб в безмолвии стоит.
За свой долгий век он столько видел,
Столько слышал, старый великан!
Правду, ложь, восторги и обиды,
Радость, горе, верность и обман.
Коль от оскорбленья без причины,
От обиды, что наносит друг,
Появлялись у людей морщины,
У него коробило кору.
Гром сражений, поколений ропот —
Все запомнил старый властелин,
Но всего сильней запомнил шепот
Нежных губ, сплетавшихся под ним.
Если б люди в сказочном органе
Те слова о счастье сберегли,
Землю всю наполнило б звучанье
Песни торжествующей любви!
Навсегда б умолкли канонады,
Не свистела б у виска картечь…
Каждый день кричать о мире надо,
Всеми силами его беречь!
И еще седой старик запомнил,
Столько лет, проживший средь людей,
Тот чудесный свет в глазах влюбленных,
Что встречались у его корней.
Если бы на дереве блестели
Отпечатки миллионов глаз,
Что веками на него смотрели,
И огонь тех взглядов не угас.
День и ночь слились бы воедино,
Солнце засияло б во сто крат,
Мир пришел на землю нерушимый
И друг другу каждый был бы рад!
Берегите дерево, о люди!
Ведь в его морщинистой коре,
Словно в зеркале веков мы будем
Каждый с тем, что сделал на земле.
Жизнь Михаила Владимировича оказалась предостойнейшей. Он стал академиком РАЕН, преподавал в МГУ. Однажды я его спросила: «А как вы относитесь к Якову Брюсу, который тоже занимался и полезными ископаемыми и почвоведением?»
«О, это был большой человек. Он был рудознатцем. Он по растительности, признакам на поверхности земли, по составу почвы узнавал, где залегают полезные ископаемые».
Михаил Владимирович скончался в 2015 году.
О Елене Владимировне
Елена, старшая из детей князя Владимира. Была она дама весьма решительная, уверенная, помогала матери вести неказистое их хозяйство в Дмитрове. Она встретила Андрея Трубецкого, полюбила его и тут же уехала за ним в ссылку. В Сибири он провел почти два десятка лет, и жена была все время рядом с ним…
Однажды в том же Новоспасском монастыре собрались все потомки знаменитых фамилий (в том числе Оболенские и Черкасские). По такому случаю я принесла подарок, свою только что вышедшую книгу «Дама печального образа». Как реагировала Елена Владимировна на эту книгу? «Не дарите мне эту книгу, и я не буду ее покупать», – сказала она. «Дамы печального образа, то есть нытики и пессимисты? Нет, это не про нас».
В конце того собрания я попыталась ей объяснить: «Елена Владимировна, речь идет не о том, что дамы печального образа – это нытики. И Наталья Шереметева, и Екатерина Долгорукая, и «декабристки», в том числе Голицыны, я имела в виду совсем другое – только лишь то, что все они были вдовы, все они потеряли мужей, и часто при очень тяжелых обстоятельствах. Однако они не сдавались. Может быть, это название перекликается с названием книги о Дон Кихоте, его называли Рыцарь печального образа. Но здесь совсем другое. Эти женщины несли свой крест уверенно и стойко до самого конца». Лицо Елены Владимировны смягчилось: «Ах, так? Ну, тогда другое дело». Я надписала ей книгу и подарила.
Эта женщина родила пятерых детей, девочку и четверых мальчиков. Никто из них никогда не помышлял об эмиграции или отъезде из России. Не только эта книга, но и другие мои книги о знаменитых династиях вызывали у них интерес. Елена Владимировна освоила профессию реставратора и стала работать в этой сфере. Сыновья ее вполне вписались в действительность нового времени, и каждый занимается своим производством. Вероятно, Елена Владимировна и сделала ту фотографию своих родителей – два смеющихся счастливых лица, выглядывающих из окна своего домика.
Что касается Иллариона, с которым мы сидели за одной партой. Я бывала в его мастерской, видела его последние работы. Он писал ту же Прасковью Жемчугову. Она держала в руках свой знаменитый красный шарф и шла по лесу. Но ни черты лица, никаких подробностей он не изображал. Почему? Он показывал этим, что время ушло, стерлись черты, но осталось главное. Илларион хранил много семейных вещей – у него было несколько ее вееров, ее ломберный столик, еще что-то. Он был хранителем рода Шереметевых. На одной из его выставок было представлено большое полотно, на котором как бы каждая сама по себе были головы его предков – от Михаила Черниговского до Демидова и других. И тоже нет тщательной прописки формы бровей или носа, цвета глаз, никакие парики, кафтаны, только головы, рассеянные по огромной площади холста.
Как человек неравнодушный Илларион однажды решил поехать в Киев, зайти в наместнице Фроловского монастыря. Он подарил ей мою книгу о Наталье Борисовне Шереметевой. Настоятельница ему очень понравилась, и он рассчитывал, что она сделает новый тираж книги и подарит ее всем своим прихожанам. Но, увы, этого не случилось (мне также доводилось несколько раз дарить свои книги о графине-монахине представителям Церкви, но, к сожалению, Церковь не взяла их на вооружение – видимо, светская трактовка их не устраивала).
Ну, вот так что и Елена, и Илларион, и Михаил, все сыновья Владимира, князя Владимира, их можно назвать героями, только они сами никогда не скажут даже такого слова. Слово «герои» для них… потаенное, и они не хотели об этом повторяться и говорить. Это естественно. Жизнь заставила. Так получилось.
О Сергее Михайловиче Голицыне
Однажды в редакции появился человек очень высокого роста, худой. Стоял он, опустив глаза, на лице выделялся тот самый выдающийся голицынский нос с горбинкой. Он был смущен и без всяких слов положил на стол рукопись – почитайте. Передали эту рукопись то ли рецензенту, то ли редактору, не помню. Почерк был корявый, машинки, видимо, у него не было. Не полагается, но тем не менее редактор или рецензент оставили на полях рукописи несколько своих возмущенных замечаний. Типа: «так
