Пойдем со мной. Жизнь в рассказах, или Истории о жизни - Анна Елизарова

окна прямо как во сне. Надя взяла его руку, на секунду прижала к своим губам и оставила у груди.

– Я боюсь. Мне страшно, Вань.

– Боишься?

– Да. Что мы не справимся. Что потеряем друг друга. Что нам не суждено…

– Чш-ш-ш…

Ваня обнял ее, зарылся носом в легкую волну волос, потом отстранился, заглянул в горящие чувствами зеленые глаза. И губы Нади раскрылись, подались ему навстречу… Но их лица замерли в сантиметре друг от друга. Девушка снова подалась вперед, а Ваня вдруг очнулся, отстранился и с трудом выдавил из себя тяжелые, как булыжники, слова:

– Сегодня пришло письмо от Матвея. Он скоро вернется. Спрашивал о тебе и просил передать привет.

Когда они въехали в Оленевку, сумерки уже бродили меж домов. Темно-розовой, холодной полосой горел закат и алыми каплями крови соединялся с океаном, размываясь в его простывшей воде.

Из лесочка, увитого утренним туманом, Надя услышала, что ее зовут. Она недоуменно остановилась. Сердце заволновалось прежде, чем она увидела зовущего – это был Ваня. Вот он вышел из-за дерева, ждет, чтобы она подошла. Надя вела дочь в детский сад, оставалось каких-то сто метров.

– Машенька, подожди меня здесь, я быстро, – сказала она девочке и спустилась к Ване по хрустящей от инея траве.

– Здравствуй, Надя. Давненько не виделись, – с грустью улыбнулся Ваня. – Эти сплетники… ты знаешь. Можно поговорить с тобой?

Надя две недели его не видела. Вскоре после их совместной поездки в бухту по поселку расползлись немытые слухи, и они решили не общаться до приезда Матвея. Пусть все выяснится по-честному. Все равно нигде не скрыться.

– Конечно, Вань! – ресницы Нади затрепетали от волнения. – Ты не заболел? Исхудал будто.

– Нет, просто не выспался. Ой, там Маруся…

Надя оглянулась – дочь от скуки полезла чистыми сапожками в ноябрьскую грязь.

– Маша, стой! – Надя с мольбой обратилась к Ване. – Подождешь меня? Я быстро отведу ее в сад.

Ваня кивнул. Когда она вернулась, его уже не было на прежнем месте. Девушка зашла поглубже в лесок. Где же он?

– Надь…

Пышный куст шиповника чуть шевельнулся, звякнув красными плодами в тишине. Местность была болотистая. Надя поспешила к Ване, и под ее ногами хрустнул первый ледок, скрытый кочками и сохлою травой.

– Испугал ты меня, подумала, ушел.

– Там люди проходили. Не хотел быть замеченным.

Надя подступалась ближе, но Ваня пятился назад. Первый снег, редкий и мелкий, цеплялся за его воротник. Наде так хотелось смахнуть эти холодные послания зимы, чтобы Ване было уютнее и теплее, но он отступал, не давался, словно не доверял. Да постой же ты! Еще шаг… Но Ваня продолжал пятиться вокруг куста. Наконец Надя опомнилась, остановилась.

– Как ты?

– Бывало и лучше.

– Вань, я хотела сказать тебе, что ты зря… Что я…

– Не надо. Возможно, ты просто увлеклась, подзабыла его. Матвей… Ведь он у нас бравый красавчик, у которого на руках одни козыри! Родители гордятся им, девчонки вздыхают, а я всегда был не пойми чем. Матвей вернется, и ты все поймешь, а то, что между нами, покажется тебе лишь блеклой тенью.

– Нет, Ваня, нет!

Надя опять сделала шаг вперед, а Ваня опять отступил, с отчаянием взглянув на подмороженные, напряженные осины и кусты. Позади оказалось дерево с зияющим дуплом, Ваня уперся в него и поморщился. Надя рядом, но еще так далеко.

– Мне хорошо с тобой, как ни с кем. Ведь мы родные души, понимаешь? – ее кругловатые, доверчивые глаза налились изумрудным цветом, а гладкие волосы посветлели от запутавшихся в них снежинок. – Ведь мы родные, Вань…

Надя протянула к нему руки. Ваня стоял неподвижно, потом взял их и приложил к своему лицу.

– Ты разбередила мне всю душу. С первого дня твоего приезда я потерял покой.

Он провел ладонью по ее щеке:

– Такой нежный румянец, – сказал Ваня и притянул Надю к себе.

И вот опять их губы в сантиметре друг от друга, и сладко, в предвкушении замирает молодое сердце, и черные ресницы Нади почти касаются его лица, и поцелуй, едва уловимый, успел-таки случиться.

– Матвей приедет завтра.

– Завтра? – тупо повторила Надя и испуганно отстранилась.

– Да.

Ваня следил за ней горящим взглядом. Руки в карманах черного пальто. Надя спохватилась и, хмурясь, сбила все-все снежинки с его воротника.

– И пусть. И неважно. Я не стою перед выбором, понимаешь?

Серое небо тонуло в ее зеленых, потревоженных глазах. Нет, Надя, ты все еще на распутье.

– Не стою… Не стою… – шептала Надя, приближаясь.

Ваня поцеловал ее. Поцеловал страстно, отчаянно, словно этого никогда после не случится, а от сладкого меда на память оставался лишь горький привкус полыни на губах.

Молодой человек оторвался:

– Нет, я не могу! Ведь он мне брат…

Захрустел лед, шелестнули омертвленные травы – Ваня сбежал.

Весь рабочий день Надя была сама не своя. Она с трудом концентрировалась на пациентах, и записи в карточках получались какие-то рассеянные.

– Простите, а при чем тут этот препарат? У меня же гипертония, а не рассеянный склероз, – удивилась пожилая женщина, когда Надя протянула ей выписанный рецепт. – У меня такое мать принимает! Я вроде бы не совсем еще.

– Извините, ради Бога! – спохватилась Надя и спешно порвала рецепт. – Я запуталась, в голове сегодня туман.

– Погода меняется, бывает, – ответила ей женщина, а, выходя, укоризненно покачала головой.

Приходила счастливая Светлана с младенцем. Прошло полтора месяца со дня, как они приняли роды! Малыш был пухлым, рослым и выглядел вполне счастливым. Плечико срослось, а гематома благополучно рассосалась.

– Но нам, Надя, не до расслабления. Курчаева, та, что летом замуж вышла, тоже беременная ходит, – сказала Ксения, – обещала в ближайшее время встать на учет.

Дома, затопив печь и приготовив ужин, Надя вывела Марусю во двор. Над вечерними, растерявшими листья сопками висела морось. Тянуло влагой, которая вот-вот должна была накрыть и поселок. За дверью Антонина бранила детей. Ругалась она с увлечением, а потому безбожно.

Надя пребывала в полном смятении. Нет, она завтра же расставит с Матвеем все точки над «и». Он лжец, трепло! Хоть и такой красивый… Но ее с некоторых пор перестала трогать его красота. Так чего же тревожиться? Будто принуждает ее кто! И Ваня…

Запах его кожи, порывы, искренность так и остались трепетать недосказанностью на ее губах. Наде казалось, что их поцелуй завершился не в утреннем тумане посреди инея и звонкого льда, а пять минут назад, в теплом доме, под плюшевым пледом – близко-близко, болезненно сладко. И потому так нереально. О, как страшно навсегда его потерять! Надя заплакала. Слезы обжигали, падали на крыльцо и не приносили никакого облегчения.