Райские сады кинематографа - Валерий Яковлевич Лонской
– Уважаемые американские гостьи! Хочу вам представить своего приятеля Валентина Попова! Он тоже артист, как и вы, госпожа Свенсон. Обучался в школе-студии Московского художественного театра!
– О! МХЭТ! Станиславский! О’кей! – воскликнула Свенсон, когда Таня перевела ей мои слова.
– У него пока нет в послужном списке такого количества фильмов, как у вас, госпожа Свенсон, – продолжал я, – но всё впереди. Он уже сыграл главную роль в знаменитом нашем фильме режиссера Марлена Хуциева «Мне двадцать лет», имевшем большой успех! Это наш будущий Юл Бриннер!
Смотрю – Валентина буквально перекосило от моих слов.
– Йес, йес! – закивала головой Свенсон. – Юл Бриннер! О’кей!
– Что ты несешь! – шепчет Попов мне сквозь зубы. – Какой Юл Бриннер! У него же бритая наголо голова! А я брить башку не собираюсь…
– Ты же сам сказал, что их надо как-то взбодрить, – шепнул я ему. И предложил: – Спой им что-нибудь для убедительности… Русский романс… Из тех, что Бриннер пел с Алешей Дмитриевичем.
– Ты еще не выпил, а тебя уже понесло, – шепчет Попов. – Я не пою, у меня голоса нет… – И к Тане, переводчице: – Это не надо переводить!
– Тогда прочти им что-нибудь поэтическое, – говорю я Вальке. – Из Шекспира.
– Могу только из Маяковского… «Стихи о советском паспорте»…
– А вот этого не надо!
Нашу перепалку прервала Свенсон.
– Куда мы едем? – поинтересовалась она.
– Известный вам Михаил Ильич, классик нашего кино, просил повозить вас по Москве, показать Большой театр и прочее… А потом – ужин в ресторане Дома кино, где проводят время наши известные кинематографисты…
Свенсон понюхала цветы, которые держала в руках. И сказала с усталой улыбкой:
– Время позднее для поездки по городу. У нас еще будет время для экскурсий… Думаю, Большой театр на нас не обидится, если мы осмотрим его, к примеру, послезавтра… Верно, Джин? – Она взглянула на наперсницу. – Сегодня трудный был день, мы устали… Лучше сразу поехать в ресторан.
– А она умница! Понимает, что к чему! – подмигнул мне Попов. – Действительно, какая, к черту, Консерватория, какой Большой, когда жрать хочется! Я голодный, как лагерный зэк! – И к переводчице: – Это, Танюша, можно не переводить!
Честно говоря, предложение Глории мне тоже пришлось по душе.
– Любое желание госпожи Свенсон для нас закон! – говорю ей, склонив голову, как отрок перед иконой.
– Зовите меня просто Глория! Не надо церемоний! – улыбнулась она в ответ. – А вы… Серь-ежа?
– Можно просто Серж! – отвечаю я.
– О’кей.
Тут наперсница Глории протягивает Попову свою пухлую желтоватую руку:
– И меня зовите просто – Джин!
Валентин смотрит на протянутую руку и не знает, что ему с нею делать: то ли поцеловать ее, то ли ну ее на фиг! Если бы Таня, переводчица, протянула бы ему свою изящную ручку с крашеными ноготками, тут бы он сообразил, что делать.
А Джин, хитрюга, не убирает свою пухлую лапу. И лукаво взирает на Попова: дескать, чего ждешь? Поди, не целовал еще, бородатый русский, ручку у американки?!
А мне смешно! Придется Вальке эту ручонку поцеловать! Никуда не денешься!
И что делает Попов? Этот почти гений режиссуры, этот будущий Юл Бриннер? Достает из кармана пиджака небольшую деревянную матрешку – откуда он ее взял, черт его знает! – и всовывает эту матрешку в ладонь Джин со словами:
– У нас в России принято дарить дорогим гостям русскую матрешку! Бери, Джин, на счастье! Она тебя оберегать будет!
Таня перевела. И Джин зарделась от радости. И несколько мгновений любовалась матрешкой, яркой, как цветок.
После этого все как-то повеселели. Даже сдержанная переводчица Таня. А я сижу, смотрю на нее и думаю: чего она такая сдержанная, лишней шутки себе не позволит? Несомненно, с Лубянкой дружбу водит. Вот, думаю, всегда так: если красивая баба, обязательно у кого-то на крючке сидит! На Лубянке таких для проверки на вшивость тренируют. А нас-то чего с Валькой на вшивость проверять? Мы не военные, не космонавты, мы секретов не знаем!
Поворачиваюсь к Попову и спрашиваю:
– Валь! Тебе известны какие-либо военные секреты?
– Нет.
– Мне тоже.
И тогда говорю переводчице:
– Таня, мы не знаем военных секретов!
Поняла она меня или нет, но засмеялась.
Подъехали к зданию Союза кинематографистов. Вышли. Огни празднично горят над входом. Легко дышится.
Поднялись всей компанией на четвертый этаж в ресторан.
Прошли в зал. Дамы, предварительно прихорошившись в туалете, идут впереди, мы с Поповым сзади.
Я-то человек тогда еще малоизвестный для местной публики, а вот Валентина узнают в лицо. И не только кинематографисты. Но и официантки. Улыбаются ему.
В танцевальном пируэте возникла перед нами дежурная по залу Галя – крупная, добродушная, с честными глазами овцы, из той редкой породы, что не накручивают счета клиентов, а в случае чего и червонец взаймы дадут, и в такси, если надо, посадят!
– Сколько вас будет? – спрашивает.
– Все здесь! – отвечает Валька. И добавляет с важным видом: – Мы, Галя, должны накормить иностранных гостей. Дело чести! Вот знаменитая актриса американского кино Глория Свенсон и с нею ее подруга Джин, внебрачная дочь бывшего американского президента Трумена! – И к переводчице: – Таня, это можно не переводить…
– Валь! – толкаю Попова в бок. – Чего ты несешь?! Какой Трумен? Втянешь нас в очередной Карибский кризис!
– Есть свободный резервный столик, – говорит сдержанная, вышколенная Галя. – Я вас отведу…
А Глория и Джин, и Татьяна с ними, остановились на входе и, забыв о нас, во все глаза оглядывают зал. Людей за столиками. Очень интересно! Особенно американкам. Что за публика в ресторане, в котором проводят время советские деятели кино?
И зал, надо сказать, ответно оглядывает их. Кроме тех, конечно, у кого уже линия налива перешла норму.
Следует сказать, что ресторан Дома кино в те годы был заведением весьма знаменитым! И даже больше – культовым! И атмосфера, и кухня там были на высоте! Публику туда тянуло, как мух на мед. Таких мест на всю Москву было два-три, не более! Дочь генсека Брежнева Галина любила сюда приходить со своими фаворитами! Космонавты приезжали провести свободный вечер. Гости и участники Московского кинофестиваля любили здесь покутить. Не говоря о прочих! Отсылаю интересующихся историей ресторана к известному роману «Большое кино», там есть ряд вдохновенных страниц, посвященных этой чудесной обители, занимавшей столь важное место в жизни кинематографистов нескольких поколений…
Пока мы шли к резервному столику, меня ухватила за локоть Вика Федорова, студентка актерского факультета нашего института, бывшая тогда очень популярной после того, как сыграла главную роль в
