Исповедь геолога - Олег Борисович Чистяков
Мне было не до смеха, я послал главного механика на машине привезти Марчука. В кабинет вошел Марчук, у нас с ним состоялся разговор. Все мои доводы разбивались о неприступную стену желания отомстить, наказать, как я выяснил у начальника отдела труда и зарплаты, невиновного человека. У меня мелькнула мысль: а что, если сыграть на чувстве собственного достоинства, уважения к себе. Я попросил секретаря принести мне зеркало и дал его Марчуку. «Посмотри на себя в зеркало. Что ты видишь?» Марчук с недоумением и опаской взял зеркало и начал себя рассматривать. И тут я ему говорю: «Как может умный, красивый, молодой человек приревновать свою жену к старому, почти что пенсионеру?». Еще очень много хороших слов я сказал Марчуку, и он оттаял и уже миролюбиво спросил: «Олег Борисович, он вам нужен?» – «Да, – сказал я, – у меня много неприятностей, а он мне очень помогает в работе». – «Хорошо, я беру свои слова обратно, пусть остается». – «Тогда, Марчук, вы должны ему сказать это сами».
Я попросил зайти насмерть перепуганного «ухажера», и Марчук протянул ему руку. Конфликт был погашен.
Однажды вечером мы с Марчуком задержались на работе.
В конторе было тепло, и домой идти мне не хотелось, да и работы было много. Я жил один, жена с детьми были в Москве, в доме было холодно, неуютно, как подумал, что надо топить печь, готовить себе еду, так какая-то грусть в душу нахлынула.
Но было уже позднее время, все давно разошлись по домам, и мы с Марчуком собрались уходить, как вдруг открылась дверь, и в контору влетела геологиня. Она с возмущением сказала мне, чтобы я утихомирил рабочих в общежитии, где они останавливались перед отъездом на буровые и участки горных работ. Я уже хотел идти один разбираться, как Марчук меня остановил. Он где-то нашел в конторе не то монтировку, не то гвоздодер, сунул этот предмет под полушубок, и мы пошли в общежитие. Я спросил Марчука, зачем он это взял. «Сейчас увидите», – сказал он, улыбаясь. Подошли к общежитию и услышали звон гитар и пьяный людской рев блатных песен про Колыму, Магадан и других. Общага гудела. Конечно, инженерно-технические служащие, придя домой с работы, под этот грохот не могли отдыхать.
На улице было темно и промозгло, лишь только возле конторы экспедиции сиротливо и тускло светил уличный фонарь. В деревне фонари не горели – экономили электрическую энергию. Из общежития кто-то вышел и направился в нашу сторону. Я строго спросил: кто идет? В ответ раздался хриплый с кашлем голос: «Олег Борисович, это вы?» И я узнал по голосу рабочего Жору-моториста. Он подошел к нам и предстал без верхней одежды, шапки, рукавиц и пьяным.
На вопрос, где его одежда, он прохрипел, что одолжил ребятам. Нам с Марчуком стало все понятно. Я сказал Жоре: «Завтра зайдите к зав. складом, и он подберет вам бывшую в употреблении одежду». – И мы поспешили в общагу. «Олег Борисович! – вдогонку крикнул Жора. – Вы можете ходить один, в любое время суток, вас никто не тронет». Позже мы узнали, что Жора проигрался в карты, платить ему было нечем, и больше мы его не видели.
Я вошел в помещение, за мной Марчук, и остолбенели, увидев картину, которую художник написал бы маслом. На большом столе, сбитом из досок, на лавках вдоль и вокруг него сидели пьяные в стельку, вдребезги буровики и горняки, вернувшиеся в экспедицию из отпусков. Между ними сидел негр, который специально, как мы выяснили на следующий день, приехал в Тюмень записать на магнитофон песни родовых семей – хантов, манси, коми.
Этот фольклорист был пьян до безобразия. На столе и под столом стояли и валялись полные и пустые бутылки с водкой, остатки различной закуски. Справа и слева от негра сидели два гитариста, которые аккомпанировали таким же пьяным работягам, поющим блатные песни, а негр все это записывал на магнитофон. Тот, кто сидел на столе, похлопывал негра по голове в такт дребезжащим гитарам, как будто это был барабан. В середине большого помещения два буровика в резиновых сапогах со спущенными ботфортами, в шапках-ушанках лихо отплясывали не известный никому дикий танец.
«Кто эта загримированная образина?» – спросил я у Марчука, который определил, что негр настоящий, но как он здесь, в Щекурье, оказался, он не знал.
У меня мелькнула мысль, что этого негра похитили. Только мне этого не хватало, подумал я. «Завтра разберемся, когда хоть один протрезвеет», – сказал Марчук. На кроватях, застеленных чистыми простынями, лежали в сапогах и в одежде все, кто не выдержал этого марафона. И такая меня взяла обида, что я заорал на одного из них: «Встать с постели». Нехотя, огрызаясь, буровик поднялся и, бурча, сказал, что он не в армии. В ответ, чтобы все слышали, я спросил: «А когда ты приезжаешь к своей матери, тоже себя так ведешь?» Все, кто мог, поднялись и обещали мне все убрать и вести себя тихо.
«Этот шалман надо прикрыть, – сказал я Марчуку, – а буровиков и горняков отправляйте сразу по приезде в Саранпауль, или на „материк“, или на буровые и горные участки».
Но на этом ночное приключение не закончилось. Днем, пока эти «артисты» еще вповалку спали, в контору пришли два милиционера и спросили меня, не было ли у нас негра.
Я рассказал эту историю в общежитии, и Марчук проводил их к негру. Радости милиционеров не было конца. Следы негра пропали в районном поселке Березово, но как рабочие экспедиции привезли его в Щекурью, осталось тайной. Милиционеры повели негра на аэродром. Впереди шел негр, по бокам два гитариста и большая толпа выпивших провожающих. Замыкали эту колонну два милиционера. Под звон гитар все дружно горланили песни, усадили негра в самолет и отправили его в Березово. Прилетел вертолет, и Марчук отправил всех буровиков и горняков по буровым и горным участкам.
Пьяными и веселыми они улетали к себе домой – в тайгу, где их ждал «сухой закон» и много трудных испытаний.
Марчук поработал еще немного в экспедиции, взял расчет и поехал на «материк» лечить свою жену. Как оно там вышло, не знаю. Одно могу сказать, что я очень тяжело расстаюсь с хорошими людьми. Мне в
