Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост - Роксана де Бастион

class="p1">– Мы за тебя беспокоились: ты то приходишь в себя, то снова теряешь сознание. И так уже две недели. Послушай, – продолжает он слишком бесстрастным и непринужденным тоном для того, кто разговаривает с человеком, находящимся на грани жизни и смерти. – К нам присоединились еще люди – нас уже около пятидесяти! Так много раненых… Мы останемся здесь, в здании вокзала, пока не получим помощь или не окрепнем настолько, чтобы продолжить путь.

Для Стефана все вокруг по-прежнему как в тумане. Слишком много энергии уходит на то, чтобы не заснуть. Время от времени подходит его знакомый, чтобы проведать и подлить в чашку молока. Однако большую часть дня он сидит неподвижно, в одиночестве и оцепенении. Внезапно он испытывает желание размяться. Он выползает из станционного домика на пустынную улицу и видит кирпичный колодец. На четвереньках ползет к нему. Добравшись до колодца, Стефан заглядывает через край и видит металлическое ведро, плавающее в небольшом бассейне с темной водой. Стефан озирается по сторонам, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, хватает веревку и начинает тянуть. Руки пронзает боль. Преодолевая ее, он поднимает ведро до середины колодца, но сдается и роняет его в мутную жидкость. Измученный, но довольный собой, он заползает обратно в здание станции и с тяжелым вздохом валится на пол. Этот тайный обряд Стефан теперь исполняет каждый день: выползает к колодцу, пробует свои силы и возвращается отдохнуть. И каждый раз чувствует, что он все ближе к себе прежнему.

Разумеется, я держал это в секрете; никому не рассказывал, чтобы меня не стали использовать для чего-то другого, что мне бы не понравилось!

Стефан держится особняком, опасаясь, что его заставят работать, если кто-то неподходящий узнает, что он восстановился. Его дух, возможно, и готов действовать, но тело продолжает сопротивляться. Помимо дизентерии, Стефан, как и многие тысячи других подневольных рабочих, подхватил брюшной тиф. Без должного лечения эта бактериальная инфекция влечет за собой множество медицинских осложнений.

Стефан – далеко не единственный среди мужчин, кто нуждается в медицинской помощи. Некоторые, как и он раньше, лежат без сознания. Другие ранены и не могут пошевелиться. Многие бредят: кричат и проклинают невидимых врагов или умоляют избавить их от бремени жизни. У Стефана тоже начинаются галлюцинации. В моменты полубессознательного состояния ему кажется, что он снова в Будапеште, что осталось пройти еще одну улицу и он окажется дома. В одно из таких мгновений бреда его будит пролетающий над головой советский самолет, внезапное и жестокое напоминание о текущей реальности.

Когда Стефан шумно фыркает, пытаясь отдышаться после очередных занятий у колодца, перед ним возникает тот же безымянный мужчина:

– Эй! Здесь еще один венгерский солдат.

Стефан в тревоге поворачивает голову.

– Нет, не волнуйся: нас эвакуируют! Он хочет отвезти нас в военный госпиталь. Здесь, в Киеве. Чтобы мы немного восстановились, прежде чем продолжить путь домой. Это недалеко – ты сможешь дойти пешком?

К этому времени на разбомбленной станции собралось уже около двухсот человек. Тех, кто в состоянии идти без посторонней помощи, в том числе и Стефана, один из солдат объединяет в группы и присваивает им номера, отчего он чувствует себя крайне неуютно. Воспоминание о том, что произошло в прошлый раз, когда ему присвоили произвольный номер, пронзает больное тело. Несмотря на сопротивление и гнев, он понимает, что нет другого выбора, кроме как проглотить свои чувства и подчиниться в надежде, что так появится шанс вернуться домой.

Несмотря на свои сомнения, Стефан быстро замечает, что солдат, который везет их в Киев, совсем другой по характеру и, кажется, серьезно настроен помочь им. Это не что иное, как счастливый жребий. В те дни генерал Вильмош Надь все еще занимает пост министра обороны Венгрии и приказал собрать и вернуть домой всех своих солдат, включая подневольных рабочих. Приказы непопулярного лидера редко выполняются, и антирасистские приказы Надя многие пропускают мимо ушей.

Мужчины добираются до военного госпиталя, но их не пускают. Находящийся там командир не допускает евреев в свой штаб. Госпиталь предназначен только для солдат, и это его последнее слово. На пленке в повествовании Стефана слышна горечь, когда он упоминает, как им отказали в медицинской помощи, потому что они не были «чистокровными». Он голосом заключает эти слова в гневные кавычки.

Стефана и других мужчин из его группы приводят в заброшенную, полуразрушенную школу на противоположной стороне площади. Она плохо оборудована, но предметы первой необходимости в ней есть: носилки и элементарные медицинские принадлежности, присланные Красным Крестом. Здесь нет врачей и медсестер, которые могли позаботиться о подневольных рабочих. Однако среди них есть врач. Благодаря ему Стефан наконец-то получает необходимую помощь.

Вода задерживалась в моем организме, и я начал отекать. Конечно, все дело было в сердце, которое не могло нормально функционировать.

За пару недель до смерти у моего папы начали отекать ноги. Это были дни сильнейшего когнитивного диссонанса. От слов Стефана я чувствую, как каждая молекула в моем теле возвращается туда, заново переживая момент, когда я впервые заметила распухшие папины лодыжки под натянутыми джинсами. Это были мгновения самых сильных переживаний. Мы выжали из них все – любовь и радость – до последней капли.

– Какой бы ты хотела видеть свою жизнь? – спросил меня однажды папа.

Я была подростком и каждый день меня огорчало то одно, то другое. Я была безутешна, но у папы был особый дар достучаться до меня своим добрым прагматизмом.

– Ты бы предпочла, чтобы твоя жизнь была похожа на ровное поле: была приятной, но скучной и предсказуемой?

Я оторвала взгляд от своих рук и с любопытством посмотрела на него.

– Или ты бы хотела, чтобы твоя жизнь была похожа на городской пейзаж, с захватывающей линией горизонта, полной резких взлетов и падений?

Я никогда не переставала думать об этой метафоре.

* * *

Очередная волна гнева и разочарования от того, что ему отказали в помощи, утихает, когда Стефан кладет голову на носилки в этой временной медсанчасти. Он слишком изможден, чтобы зацикливаться на неудаче, и сосредотачивается на окружающих звуках: приглушенных голосах, грохоте запряженной лошадьми повозки где-то на площади и реву советских самолетов над головой. Его лихорадит, и он опять теряет сознание. Его посещает одно и то же повторяющееся видение:

Я мечтал вернуться домой. Вот мне остается перейти еще одну улицу, и я окажусь у родителей. Естественно, осознав, что я не в квартире мамы и папы, а в киевской школе, я испытал