Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева

Последний раз качели

Шел 1718 год. Весна и лето. Борис Петрович сидел на этих удобных качелях, сверху было что-то вроде балдахина, ноги опирались на дощечку, и тихо еле-еле покачивался. Почти закончилась Северная война, скоро Карл XII согласится с договором, который сочинял Петр I с Яковом Брюсом. Знаток многих языков, Брюс поедет в Ништадт, и там будет заключен Ништадтский мир.

Прошла она доблестно, славно, однако Борис Петрович отчего-то впал в меланхолию, его охватила хандра. Конечно, прежде всего судьба царевича Алексея, сына Петра. Сенат должен голосовать за отстранение царевича от наследия Петра. Уже пришло одно письмо из Петербурга: явиться на заседание совета Б. П. Шереметеву всенепременно. Он ответил, что из-за плохого самочувствия не может ехать в Петербург. Царь заподозрил, что это уловка, не хочет, дескать, ставить свою фамилию, да и фамилию брата своего Владимира под документом, который будет решать судьбу царевича.

А между тем блудный сын, так называли царевича Алексея, уже был водворен в Петербург. Чьих рук это было дело? Их было несколько, но по приказанию царя во главе Петр Толстой. Да, Борис Петрович стал уже графом, стал уже фельдмаршалом, получил еще новые земли для своего семейства, но меланхолия не отпускала. Шла молва, что царевич выдворен из иностранных земель и возвращен в Петербург. Что Петруше Толстому за то, что на царскую кровь не убоялся посягнуть, руку поднять, и силой доставил царевича к отцу, будто бы несчастья уготованы. Пошла с тех пор молва, о ней не знал Борис Петрович, но нам все это ведомо, что в самом деле наследник Петра Толстого по имени «американец», авантюрист и безбожник и есть проклятие сил небесных Петру Толстому. Возможно, и Льва Николаевича Толстого коснулось это проклятие. А проклятие – это не судьба, это рок, это фатум.

Однако вернемся к качелям, на которых сидел Борис Петрович и смотрел вокруг на любимые, знакомые места. Река Неглинка, Лубянка, Шереметевское подворье, только жарко. Жаркота ужасная. Качели плавно двигались вперед и назад, едва заметно покачиваясь, медленно, неслышно, словно убаюкивая. Надобно переехать в Кусково.

Через несколько дней все в том же угнетенном состоянии Бориса Петровича перевезли в Кусково. Здесь свежий воздух, зелень, деревья, цветы, а рядом жена его Анна Петровна, молодая, красивая собой, на которой женил его сам царь Петр. Хотел он в монастырь, но воля царя превыше всего. И вот уже сколько лет с ним рядом красивая, заботливая, здоровая жена. Четверых ребятишек уже подарила она своему благоверному. Анна Петровна не отходит от мужа, прикладывает к голове повязки, дает сердечные капли, ставит его ноги в кадушку с теплой водой, а затем и оборачивает их теплым мягким одеялом. Если качаться на качелях сильно, то начинает кружиться голова. А теперь у него голова кружится и без всяких качелей.

Глава 6

Дело царевича Алексея, или мысленный спор Брюса и Шереметева. Мысленные качели Брюса и Шереметева

Однако как и кто поведал мне о дальнейшей истории фельдмаршала? Как продолжилось знакомство и мои встречи и узнавание судеб двух знаменитых фамилий? Это был писатель Сергей Михайлович Голицын. Как всякий писатель, он обладал большим воображением и поведал мне, как, по его представлению, могло бы состояться продолжение истории Бориса Петровича Шереметева и Брюса.

Девиз рода Шереметевых, начертанный на их гербе: «Deus conservat omnia» – «Бог хранит все». Сергей Михайлович известный писатель (он называл себя «советский князь»). Он единственный, кто запечатлел образы «униженных и оскорбленных» бывших князей и графов. А поддержку получал от своих читателей, взрослых и детей. Назовем хотя бы несколько его книг: «Сорок изыскателей», «Городок сорванцов», «Страшный Крокозавр и его дети», «Сказание о белых камнях», «Записки уцелевшего», «Записки беспогонника».

Это было то ли на Воздвиженке, то ли в Кускове. Усадьбу Кусково в 1715 году за двести рублей приобрел Владимир Петрович Шереметев. И сразу кусковскую усадьбу передал Борису Петровичу, у которого к тому времени было уже четверо детей. У кого была она приобретена за двести рублей? Тут мы сталкиваемся с фамилией, от которой трепещет сердце, это Пушкин Андрей Кириллович.

Через три года, в 1718 году, над Россией разнесся страшный слух о том, что царевич Алексей удалился за границу и намеревается там собрать войско и пойти с ним супротив своего отца. Сторонников у него было предостаточно: вся старинная Москва любила прежние времена и ненавидела новый город Санкт-Петербург. Но Петр был не только великий государь, он был и великий демократ – просто так посадить сына, царевича Алексея, в какую-то крепость без согласия сподвижников он не мог. И потому назначил заседание Сената на ближайшее время. Явились все, однако именно фельдмаршал, граф, первый кавалер первого Мальтийского ордена туда не приехал. Он написал царю, что чувствует себя так плохо, что так опухли ноги и задерживается дыхание, что не может выехать. Царь прислал майора Измайлова удостовериться, правду ли пишет граф. Тот отписал как есть. А Шереметев написал свои слова, которые вошли в правило всех потомков династии: «Я рожден царю служить, а не кровь его судить».

Болезнь Шереметева после этого усилилась, он впал в меланхолию, можно сказать, в хандру. Его охватила обида не только на царя, но и на Якова Брюса. Он сидел в кресле любимом, смотрел на верхушки деревьев – на лиственницы, липы, клены, над которыми плыли и плыли белые облака. Они были большие, похожие на диковинных зверей, на медведей, на гигантов, а затем становились меньше и вдали были совсем невелики – будто перья или пух птицы. Он сидел и мысленно разговаривал с Яковом Брюсом, не только сам ему говорил, но и слышал как бы его ответы.

Брюс: Борис Петрович, виданное ли это дело – не подписать царский документ Сената? Знаю я твои правила, твои решения. Может быть, это даже диктует вам ваша вера православная. Я придерживаюсь другой веры, лютеранской, и она легче поддается обстоятельствам жизни. Что бы стоило тебе, Борис Петрович, письменно подтвердить свое согласие с решением царя?

Шереметев: Я рожден царю служить, а не кровь его судить. Не могу одобрить решение царя, он же сын его, я же помню, как перед Полтавой приехал царевич со своей ротой из Нижнего Новгорода совершенно больной. А Петр Алексеевич пришел к нему в шатер и сидел у его постели. Царевич в лихорадке, а Петр сидит рядом и вырезает из дерева фигурку для больного сына. Яков Вилимович, человек