Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Михаил Иванович Крутихин
Принятая демонстрантами резолюция показала, по каким направлениям намерены вести пропагандистскую кампанию монархисты. Она содержала призыв «показать миру, что иранцы выступают, как один, когда речь заходит об общенациональном деле». Заявив о необходимости «уважать как ислам, так и вооруженные силы», авторы призывали «осуществлять всю политическую деятельность в конституционных рамках, прекратить забастовки и спасти экономику». Не называя Хомейни по имени, они выступили против «создания культа отдельных личностей» и предупредили о попытках «установить в Иране новую диктатуру вместо прежнего полицейского режима».
Одним из «хитрых» лозунгов стали слова: «У шиитов только 12 имамов!» — в пику Хомейни, которого в народе все чаще стали величать имамом (титулом почитаемых шиитами двенадцати потомков пророка Мухаммеда).
Несмотря на мощную охрану подготовленной заранее манифестации, в нескольких местах участников шествия забросали камнями. По окончании демонстрации из колонн выделились несколько групп, которые пошли по центральным улицам Тегерана, разбивая витрины, где были видны портреты Хомейни.
Не все участники этого шествия явились на него по приказу. В одних рядах с провокаторами оказались представители иранской интеллигенции, которые всерьез опасаются прихода к власти новой диктатуры во главе с мусульманскими богословами. Власть мракобесов, подозревают они, может вернуть страну к средневеково-феодальным порядкам.
Если судить только по газетным сообщениям о событиях 25 января, можно подумать, будто противники шахского строя и его конституции на какое-то время прекратили выступления и отдали этот день манифестации монархистов. Нет, одновременно с шествием сторонников конституции во многих местах прошли массовые демонстрации. Даже в одном из столичных районов состоялся митинг нескольких тысяч бастующих рабочих, которые выдвинули политические лозунги по призыву независимого профсоюза текстильщиков. Но не унимается и реакция. В Астане-Ашрафие погромщики убили учителя, в ПолеДохтар при попустительстве сил охраны порядка банда монархистов убила трех человек.
Перехватив по пути с демонстрации бутерброд, спешу в корпункт слушать дневной выпуск новостей по радио. Над головой беспрерывно гудят военные вертолеты (и сразу возникает мысль: не забыть бы передать в Москву сообщение, что рабочие вертолетносборочной промышленности пригрозили начать забастовку, потребовав выгнать с предприятий американских специалистов и не использовать вертолеты в «антинародных целях»).
По радио — поток новой информации. Едва успеваю записывать передачу на магнитофон и одновременно составлять телеграммы в редакцию.
Во-первых, правительство обнародовало заявление: с завтрашнего дня на основании закона о военном положении в Тегеране запрещаются все демонстрации и собрания без предварительного разрешения властей. Добавило строгости и коммюнике военной администрации. В нем Рахими пригрозил, что власти уполномочены принимать самые жесткие меры в отношении недозволенных собраний и шествий, «поскольку оппортунистические и подрывные элементы в последнее время злоупотребляли хорошим отношением к ним со стороны сил безопасности, устроив ряд вредоносных демонстраций и акций, нарушающих спокойствие населения».
Во-вторых, диктор зачитал текст нового послания Бахтияра к Хомейни. По словам премьер-министра, если в его распоряжении будет необходимое время, он сможет осуществить свою программу, «включающую все цели, за которые в годы угнетения и преследований выступали Вы, другие борцы и павшие мученики». Назвав аятоллу «великим духовным вождем», Бахтияр указал, что для него будет «великим счастьем» посетить его. Но (и в этом «но» скрывается главный смысл послания), глава кабинета просит Хомейни отложить возвращение в Иран, которое «вследствие разнообразных агитационных акций и бунтарского духа среди групп сторонников и противников режима приведет к пертурбациям, способным помешать осуществлению программы правительства».
Отдельным абзацем в этом документе идет завуалированная угроза: «Если же по возвращении Вы объявите о сформировании политической организации, бросающей вызов конституции, то, несомненно, поставите правительство в весьма опасное положение, за последствия которого я не желаю нести ответственность».
Бахтияр впервые назвал 25 лет правления шаха (назначившего его премьер-министром) «годами деспотизма, абсолютного зверства и полного разложения», но пригрозил, что еще хуже этого времени может стать смута, которая возникнет, «если какие-либо перемены в режиме будут происходить не в мире и спокойствии, не на основе принятых во всем мире демократических традиций».
Судя по посланию, народная революция пугает ренегатствующего либерала даже больше, чем возвращение лидера духовенства. С Хомейни он еще надеется найти общий язык, и со старыми друзьями — уполномоченными аятоллы в Тегеране — поддерживает самые тесные контакты.
26 января 1979 года
Хомейни не прилетел, хотя упорные слухи о его возвращении именно в этот день ходили по городу. Вместо этого он продиктовал из Франции по телефону послание, в котором подтвердил отсрочку своего вылета на родину и подчеркнул, что не вступит ни в какие переговоры с «незаконным» правительством Бахтияра.
Послание было оперативно размножено и расклеено по городу. Оповестить все население столицы агенты Хомейни на смогли, и с утра на улицы хлынул народ. Несмотря на вчерашние угрозы правительства и военных по поводу демонстраций и митингов, десятки тысяч горожан отправились встречать аятоллу.
Подвожу на машине к центру города немолодую женщину в черной чадре. Настроена она весело:
— Все три зятя с моими дочками пошли, а я что же? Оставила внучку и тоже двинулась, как все. Но только Господин не приедет. Что он, в своем уме — ехать на верную гибель?
Часам к десяти пересечь на машине улицу Шах Реза, по которой на запад в сторону аэропорта идут сплошные толпы, уже невозможно. Иду пешком. Но когда до Тегеранского университета остается всего с полкилометра, навстречу толпе бросаются молодые люди:
— Дальше не ходите! Военные открыли огонь у университета!
Впереди слышны отрывистые одиночные выстрелы и очереди, бегут прочь женщины и дети. Постепенно толпа редеет. Подхожу к женщине, которая только что подбежала, запыхавшись, со стороны университета. Она рассказывает:
— Все было так быстро… Вот только что мы кричали: «Смерть Бахтияру!», как вдруг вижу: рядом со мной на асфальте лежит паренек в очках, а под головой у него — лужа крови.
По словам очевидцев, убито больше пятидесяти человек. Войска к университету были стянуты с раннего утра, причем состояли они в основном из унтер-офицеров гвардии, а не рядовых солдат.
Несмотря на усиленные патрули, размещенные на южных окраинах Тегерана, многие смогли добраться до пригородного кладбища Бехеште-Захра, где начался стихийный митинг. По мере того как поступали сообщения о расстрелах, митинг становился все более бурным. Пик выступления случился, когда на кладбище появились несколько человек, предъявивших толпе мешочки с какой-то кровавой массой. По их словам, это были части внутренностей доставленных в морг жертв столкновений около университета. Процедуру захоронения этих мешочков описать не могу —
