Ханну Мякеля - Эдик. Путешествие в мир детского писателя Эдуарда Успенского

Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 107

Что касается меня, то я стал ощущать усталость, мой культурный шок выражался всегда в том, что порой уже почти беглое владение языком пропадало чуть ли не полностью: составление простых предложений вдруг начинало доставлять мучения. Я взглянул на мужчину и выдавил из себя два русских слова: «Ты кто?» Их можно перевести на финский аж пятью словами: Mikas tyyppi sina oikein olet? (Что ты, собственно, за тип?)

Я, ради разнообразия, допустил тяжкое нарушение речевого этикета. Предыдущим летом я ходил на двухнедельные курсы русского языка при легендарном училище Сирола, в замке Ванаявеси, где я чувствовал себя словно врагом в чужой стране — в средоточии ценностей коммунизма. Но курсов высокого уровня просто больше нигде не организовывали. Преподаватели были там из Москвы и ужасные педанты; забывание этикета не допускалось. Даже к знакомому обращаться всегда полагалось на вы, ни в коем случае не на ты… Это «ты» могло быть адресовано как минимум члену семьи, а если обращаться на «ты» к женщине, это означало для всех, что вы переспали, причем без взаимных претензий. А о таких интимных вещах вслух не говорили. На сексуальность в России было наложено большое табу. И это табу все еще сохраняется. Если и говорили, то тогда, когда сидели вдвоем-втроем, — и то лишь в мужской компании. Да и то, по сути дела, не напрямую, разве что быстрыми и трудно понимаемыми намеками. С Эдуардом мы не говорили о сексе никогда. Если я и выучивал у них нечаянно те или иные выражения, употреблять их было нельзя. Потому что если я их употреблял, раздавалось строгое и испуганное хссс. Об аналогичных разговорах женщин я по-прежнему ровным счетом ничего не знаю.

Курсы при училище Сирола были во всех смыслах незабвенными — с их комнатами-кельями, утренней гимнастикой и пробежками и непрерывной эффективной учебой. Некоторые имена и лица остались в памяти. Я увлекся там бегом трусцой по утрам и был верен этому увлечению, пока в середине 1990-х гг. бедро окончательно не отказало. К бегу по утрам меня пристрастил мой товарищ по келье, нынешний ведущий научный сотрудник университета в Тампере Эркки Кауконен.

На курсах я говорил по-русски довольно много, но когда я наконец попал в Москву, сказалось временное «подвешенное состояние», то есть отсутствие практики — язык опять деградировал. Но мужчина в очках отнесся к моему «тыканию» спокойно. Правда, фраза ему запомнилась. «Ты кто, ты кто?..» — время от времени все еще повторяет Толя и смакует мою фразу, поглядывая на меня многозначительно и дружелюбно посмеиваясь.

Полное имя Толи оказалось таким — Анатолий Юрьевич Галилов. Я выучил это имя, когда взял у него визитную карточку. В Толю, однако, он превратился очень быстро; это уменьшительная форма от имени Анатолий, и в данном случае именно она стала настоящим уменьшительным именем для повседневного употребления. Он был напарником и соратником Эдуарда; второй парой рук Ээту — все успевающий и вездесущий.

Когда я начал говорить с ним, то понял, что Анатолий Юрьевич работает литературным секретарем Успенского. Правда, так было написано и на визитной карточке, когда я снова начал читать ее по слогам. Выяснилось, что он юрист, выпускник Московского университета, и впредь он всегда будет там, где Успенский. Это меня тоже ошарашило. Я не знал ни одного писателя в Финляндии, у которого в секретарях был бы юрист, не говоря уж о том, чтобы вообще был секретарь. Но в Советском Союзе этому, похоже, никто не придавал значения. В большой стране все было и по-прежнему остается возможным.

«Ты кто?..» Кем Толя на самом деле был, стало выясняться только с годами. От Успенского я услышал историю трудоустройства Толи. Он учился в одном классе с братом Успенского. После окончания юридического факультета и армии Толя служил главным образом в КГБ. Он был агентом, от острых глаз которого ничто не ускользало. Он помнил даты и места, и людей, и цвета, и пейзажи — казалось, что и запахи; то есть все, что возможно. Даже приезжая в Финляндию, он видел такое, что другие не замечают, — и видел правильно. Однажды, когда я повел его ночевать в свой рабочий кабинет на улице Фредрикинкату, он только взглянул на замок и сказал:

— Тут кто-то пытался проникнуть внутрь.

И правда: одновременно были взломаны и чердачные кладовки, но замок моей двери вору все-таки не удалось из-за спешки открыть, и он оставил после себя лишь несколько царапин.

Толя наверняка был очень хорошим агентом. И юмора в его описаниях этой работы было достаточно. Однажды он, расследуя нарушения валютного обмена, заметил итальянца, который обменивал деньги из-под полы. По долгу службы Толя прибыл туда, предъявил удостоверение агента и начал говорить, что по советскому законодательству сейчас произошло небольшое преступление. Итальянец не понимал по-русски, однако понял, что Толя из милиции испугался, заплакал и запричитал: «Мамма мия, Сиберия…»

Это все еще было оно, попахивание сталинским наследием в воздухе Советского Союза, капля страха. Испуг был напрасным, «итальяно» не угодил даже в КПЗ; просто заплатил штраф и отправился обратно домой к своей «мамме». Но свою фразу он после себя оставил. Она живет до сих пор как в Москве, так и в Финляндии, употребляясь в этой своей оригинальной, теперь, к счастью, уже такой забавной функции.

Чего только Толя не умел, не знал или не понимал! Что только было можно, он устраивал. Он знал определенные территории в Москве и самых удивительных людей. Связей было — хоть с другими делись. Я вечно буду помнить, как несколько лет спустя мы с Антти Туури и Пеккой Раудсеппом под руководством Толи были проведены мимо длинной очереди, полной высокопоставленных военных, в местный ресторан, а швейцар кивал и улыбался. Сразу нашелся свободный столик, а немного позднее и объяснение: «Мой район», — просто и спокойно сказал Толя. В ресторане он в свое время бывал много, когда работал в местном комсомоле. Эта работа открывала двери еще лучше, чем генеральские фуражки. Хороший кабак; к еде нам принесли сладкий вермут, когда мы заказали вино. Другого не нашлось, но мы уже научились обычаям страны и приняли бутылку.

Позднее я услышал еще подробнее о том, каким трудным путем пришел Толя на службу к Успенскому. Он распутывал дела мафии и был вознагражден тем, что его избили до полусмерти, пытались разбить голову. Каким-то образом в больнице все-таки удалось сохранить ему жизнь и поставить Толю на ноги. Желания жить в нем хватало. Однако прежняя работа уже была невозможна, но была эта, новая. В Советском Союзе тоже нужны были специалисты, знающие тонкости законодательства, даже при защите прав детского писателя, как бы странно для меня это вдруг ни прозвучало.

Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 107