«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман
Сегодня вечером придет Катя, она звонит каждый день, пылает желанием видеть меня.
Кугель рассказывает, что 60-летие Вени праздновали в саду – дом по-прежнему без крыши и пола. Было все сердечно и приятно. В московскую комнату Веня наконец въехал. Звонил мне Галин – спрашивал о моем здоровье. Рассказал, что Зина Александрова сторговалась с дочкой Арона за 6000 (новыми) и дело в суде прекращено[970].
Сейчас съел кулеш с шампиньонами, которые собирала Ленка. Федя выглядит неплохо – живут они мирно, но, по моим наблюдениям, у Иры характер кремневый.
Рад, что нашла ты агат, правда побитый. Эся говорит, что и чудную собаку ты нашла.
Пиши, целую тебя, Вася.
Привет Фене, все очень сочувствуют ее зубной боли, а я особенно.
Мариам очень хороший человек.
374
12 октября 1963, [Москва]
Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь о кошках, поступивших на твое иждивение. Жалко их, бедных, каково-то им будет, когда закроется дом отдыха.
В Москве погода понемножку портится, небо осеннее, темное, воздух холоднее, дождя пока нет.
Были у меня в гостях Гедда с Шурой и Катя: Гедда чувствует себя плохо, меня очень тронуло, что она совсем больной приехала – так ей захотелось: первый выход ко мне. Катя выглядит неплохо, но, как всегда, полна жалоб на полное безденежье. Ох, беда, на работу, службу не хочется ни ей, ни ему, и сердятся на судьбу, что денег нет.
Говорил вчера с Колей по телефону – он сказал, что к ним приходил Витин и Вероникин сослуживец и сказал, что не исключена возможность, что все они приедут к Новому году. Можешь себе представить, как обрадовалась Маруся.
Федя божится, что ответил на твое письмо, «но только не сразу», – возможно, что не дошло письмо, ведь он всегда путает адрес, да и пишет его торопливыми неразборчивыми каракулями. Наташа стонет, говорит, что очень тяжело ей с Леной – непослушна, да и вообще все время забота с ней, не посидишь.
Я себя чувствую хорошо, много работаю. Сегодня возвращается из поездки по Прибалтике, через Львов, Киев, пароходом по Днепру на Херсон, а затем Черным морем в Одессу – Сёма. В Москве его ждут уже два приглашения – одно в Ташкент на декаду, второе в Сухуми на совещания. Это мне Нина сказала по телефону и добавила: «Конечно, поедет и туда и сюда – ведь ему там деньги должны». А после всего этого он, в разговоре со мной, делает постное лицо и с тяжким вздохом говорит: «Я ведь мученик, тебе не понять меня».
Действительно, где уж мне понять.
Агата ты не описываешь, видимо, он не нравится тебе. А Свищов нашел что-нибудь? У него ведь легкая счастливая рука.
Целую тебя, Вася.
Привет Фене с вырванным зубом.
12 октября 63 г.
Письма к Екатерине Заболоцкой
Телеграммы 1955–1957 годов
1
19 ноября 1955[971], Москва
МОСКВА 7 БЕГОВАЯ Д 1-А КОРПУС
29 КВАРТИРА 1 ЗАБОЛОЦКОЙ
ЕКАТЕРИНЕ ВАСИЛЬЕВНЕ
ПОЗДРАВЛЯЕМ ДОРОГУЮ ЕКАТЕРИНУ ВАСИЛЬЕВНУ ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ЖЕЛАЕМ ЗДОРОВЬЯ ДОЛГИХ СЧАСТЛИВЫХ ЛЕТ ГРОССМАНЫ
2
25 ноября 1957, Москва
ЛЕНИНГРАД КИРОВСКИЙ
ПРОСПЕКТ 55 КВАРТИРА 87[972]
КЛЫКОВОЙ ДЛЯ ЕКАТЕРИНЫ ВАСИЛЬЕВНЫ
ПИСЬМА ТВОЕГО НЕТ СРЕДУ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОГО БУДУ У КЛАРЫ ПОЗВОНИ ПО ТЕЛЕФОНУ ЛУЧШЕ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ ДНЯ ЦЕЛУЮ ВАСЯ
Из поездки в Ялту, март – апрель 1959 [973]
3
2 марта [1959, из поезда в Ялту, отправлено из Курска[974]]
Милая Катюша, пишу тебе в вагоне, трясет отчаянно. За окном зима. В последний вечер Сёма вдруг почувствовал себя лучше и объявил, что едет. Вот он лежит сейчас на соседней койке, дремлет после уничтожения курицы.
На душе у меня грустно, но, видимо, я был прав в своем предчувствии: хоть поезд меня увозит все дальше от Москвы, где осталась ты, я словно все ближе к тебе – и этот снег и лес не разделяют нас с тобой, моя дорогая. Все думаю о тебе, Катюша, слушая грохот колес беспрестанный, глядя на печальные деревни и белые деревья.
Вчера вдруг заболела Катя, видимо, грипп, ей стало плохо на улице, когда шла голосовать[975]. Вид у нее был совсем скверный, я ее отправил к Кларе. Надеюсь, что ничего серьезного нет у нее, она, мне кажется, очень мнительна. Ты погляди на нее, я все же тревожусь.
В вагоне сильно топят, душно очень.
Ты говорила, что плохо чувствуешь себя, – напиши мне, как сейчас, болит ли голова?
Почерк у меня, как у той курицы, с которой только что расправился Сёма. Но и этим куриным почерком пишу тебе, моя дорогая, что люблю тебя и думаю с нежностью о тебе. Как только приеду в Ялту, напишу тебе подробно, не дрожащей от вагонной тряски рукой.
Крепко целую тебя,
твой Вася.
2 марта
4
4 марта [1959, Ялта]
Милая Катюша, приехали вчера в Ялту. По дороге пали духом, – чем ближе подъезжали к Крыму, тем хуже делалась погода. Вышли из вагона в Симферополе, – метель, ветер, темно от снега. Сёма ропщет.
За перевалом получше стало, но холодище, зелени никакой нет, все голо. А среди черных деревьев видны редкие розовые и белые пятна, – зацветает миндаль. Морозец его почему-то не губит.
В доме почти пусто – всего 21[976] человек. Дом мне не нравится, – казенный, бессмысленные излишества архитектурные, напоминает богатую провинциальную гостиницу. В комнате холодно.
Первое впечатление тяжелое, – пошел в столовую, – в передней – славный рыжий кот дергается в конвульсиях – наелся отравы крысиной. Сегодня ему получше, говорят, что он выздоровеет.
Большинство живущих – москвичи, некоторые мне знакомы. Есть ленинградец – Федоров Евг〈ений〉[977]. Ты не знаешь его? Говорят, противный типус.
Пять человек больны астмой, двое тяжело, лежат – сестра ночью у них дежурит. Я подумал немного и тоже заболел астмой, видимо, в дороге простудился малость. Вчера, в день приезда, было мне совсем плохо. Сегодня значительно лучше, но к вечеру, должно быть от холода и сырости, опять немного прихватило. Паустовский растрогал Сёму своим вниманием к моим болезням, – сам он еле ползает, у него ночью дежурит сестра милосердия, а носил мне все время с третьего этажа на первый лекарства, рецепты и даже предлагал одолжить старушку-сестру. Сегодня снова стал носить мне лекарства, но мне они уж не нужны, чтобы не огорчать его, я говорю, что порошки его волшебные, сразу меня
