«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман
У Жени нового хорошего нет ничего – чувствует себя плохо. Говорил с Марусей – они собираются на дачу, хотят, чтобы Женя жила с ними на даче, т. к. она будет нуждаться в уходе и помощи постоянной. Маруся теперь уже ясно понимает ее положение.
Федя с семейством благополучны, Леночка выглядит плохо. Писала тебе письмо. Вчера Ира с Федей принимали «большую» Ирину родню – четыре человека взрослых и двое детей. Я их не видел – гуляли с Кугелем.
Был у меня Веня – у него были волнения большие – у Маши был гнойный аппендицит, жизнь была в опасности, но теперь все в порядке, она после операции дома.
Вера две ночи подряд, рассказывает Веня, видела во сне Пуму. Вера спросила ее: «Где ты была?» – и Пума ответила человеческим ясным языком: «В Москве».
С Сёмой видимся часто, гуляем.
С рассказом все еще тянется, но пока осложнений никаких нет.
Я усиленно работаю над армянским очерком, дочитываю уже последние страницы.
Погода пошла на поправку, сегодня день совсем хороший, а вот предыдущие были прямо жуткие – лило день и ночь, да и холод был отчаянный.
Письма идут очень медленно, твои письма приходят на пятый-шестой день.
Прошла ли твоя простуда? Не езди в Лисью при плохом самочувствии.
Я рад твоим «каменным» успехам, интересно посмотреть на новые находки твои. Кто твои соседи по дому, есть ли приятные тебе люди? Хорошая ли у тебя комната?
Писала ли ты Елизавете Ивановне? Вот уж кто всей душой оценит твои «каменные» успехи.
Наверное, и в Коктебеле пошла на поправку погода, если так – то надо тебе опасаться теперь не холода, а солнца. Измеряла ли ты давление, сделай это обязательно.
Пиши! Целую тебя,
Вася.
21 мая 1962 г.
353
24 мая 1962, [Москва]
Милая Люся, два твоих письма пришли одновременно. Хорошо делаешь, что взяла короткую передышку. Меня насмешило твое описание: пять каменщиков на рассвете встретились на автобусной остановке, зло, хмуро поглядывают друг на друга.
Ты пишешь – «нашла сердолик с горным хрусталем». Я не понял – новая ли это находка, т. е. третий хороший камень, или это тот камень, о котором писала раньше, т. е. второй? Поясни мне, поскольку вопрос это нешуточный.
Теперь о Москве – Сёма на совещании переводчиков встретил Асмик, поздоровался с ней и не спросил о делах с переводом кочаровской книги. Когда я удивился, почему он не спросил, Сёма сказал мне: «Ты ведь меня не уполномачивал спрашивать ее о своих делах».
«Господи! – говорю я. – Ведь если я встречу товарища Яши, а ты не имеешь вестей, я ведь спрошу о Яше, а не буду ждать, пока ты меня уполномочишь спросить».
Словом, на вчерашнем заседании Сёма спросил Асмик о делах. По ее сведениям, все благополучно – выхода книги ждут в июле. Издательство решило печатать, не тревожа меня чтением верстки. Словом, она уверила Сёму, что все благополучно. Меня это, конечно, успокоило и порадовало.
Она сказала, что у Кочара очень тяжелый инфаркт, что жена его тоже лежит в больнице. Как странно – я был у них, семья была так благополучна – дача из розового туфа, персиковый сад, посадка роскошных роз, а через несколько месяцев и он, и она в больнице, тяжело больны…
В Федином семействе все здоровы, но Леночка очень плохо выглядит – желтая, худенькая.
Катин выезд на дачу задержался из-за болезни Алеши – ангина. Теперь он здоров, дня через 2–3 поедут, – она вчера звонила мне.
С печатанием «Лося» в журнале «Москва», видимо, заминка – вчера они мне звонили: «Рассказ нам нравится, хотим печатать, но дайте еще рассказ, чтобы не было так грустно, уж очень тяжелый „Лось“». Я обещал дать рассказ – дам «Осеннюю бурю»: посмотрим, может, и пройдут вместе[952].
Жене звонил по телефону – у нее все по-прежнему, хорошего нет. Если состояние ее не ухудшится, то к концу мая переберется на дачу. Твое письмо она получила.
Погода в Москве улучшилась, потеплело, даже жарко стало, но небо часто хмурится.
Жду письма, не переутомляй себя слишком частыми поездками в Лисью бухту.
Целую тебя, Вася.
24 мая 1962 г.
354
28 мая 1962, [Москва]
Милая Люся, получила ли письмо мое, где пишу, что одновременно в один день пришли два твоих письма?
Был у Жени, – состояние ее без изменения. Она и понимает его, и не понимает. Оживленно говорит о сборах на дачу – очевидно, в четверг переедет. Внешне она не изменилась. Болей нет, спит, ест хорошо, сама ездит по делам. На дачу поедет не поездом, а на легковой машине.
В Федином семействе все хорошо. Вот только волнение, что Лена играла с мальчиком Розы Замойской, который вскоре заболел свинкой, а ей предстоит выезд на дачу – Ира и Федя волнуются, не прихватила ли она свинки.
Семейство Липкиных переезжает на дачу сегодня. Сёма остается в Москве пока – у него дела.
Погода в Москве очень хорошая, жаркая. Не очень ли жарко в Коктебеле?
У меня в «Новом мире» как будто все хорошо – номер подписан к печати, выйдет в середине июня. Так что, видимо, мул Джу выйдет в свет.
С «Лосем» в «Москве» тянется, пока еще не решено. Но Анна Самойловна мне сказала, что, если «Москва» его не напечатает, они в «Новом мире» вновь поставят вопрос об его печатании.
Ефим здоров, вижусь с ним, как обычно, по воскресеньям. Его племяннику Ефиму сделали тяжелую операцию – удалили камень в почке (не сердолик!), величиной с куриное яйцо. Операция прошла удачно, он сейчас поправляется.
Какие у тебя новости – хочется знать, как чувствуешь себя, есть ли события на каменном фронте, какая погода у вас?
Берегись солнца, мне кажется, оно более вредно, чем холодный ветер и дождь.
Катя, очевидно, уже на даче – хотела позвонить перед отъездом, но не позвонила – не успела, очевидно, как говорится – руки не дошли.
Прочел Эренбурга в пятом номере «Нового мира» – где он пишет об Испании и 1937 годе[953]. Мне не понравилось, – этакий Вася Регинин[954], семидесятилетний мальчик в шелковой рубашечке, подпоясанный шнурком: все не серьезно, не глубоко, а на восьмом десятке пора и серьезным быть.
Жду письма твоего, избегай знойного солнца.
Целую тебя, Вася.
28 мая 1962 г.
355
31 мая 1962, [Москва]
Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь о совершенном тобой обмене. Мне показалось, что ты слишком много отдала за этот понравившийся тебе камень. Шутка ли, два больших сердолика, один притом красный! Смотри, как бы
