Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

не было ли ее, – все одно: с.-д. депутаты должны были быть устранены для того, чтобы продолжить дорогу 3 июня, III Думе и октябристам.

Задача была именно в этом, а какими средствами ее добиться – не все ли, в конце концов, равно.

Пять лет тому назад схватились за «заговор» и четыре года благополучно сидели за этой вывеской. Через четыре года это сорвалось. Людей поймали с поличным. Тогда они признались: не в «заговоре» дело, не в «военной организации», а просто в том, что депутаты были социал-демократами, представителями пролетарских масс и крестьянской бедноты.

В том, что это признание вырвано у хозяев России, – громадный результат с.-д. запроса в Думе и внедумского движения.

Если внесение запроса привлекло к себе внимание, то отвержение его должно привлечь это внимание в еще большей степени.

Не столько отвержением запроса, сколько своими мотивами, своим указанием на то, что дело не в «заговоре», не в юридических мотивах, а в политических целях, думская комиссия раскрыла карты и самой Думы, и авторов процесса.

Ленская бойня и третьеиюньская монархия[294]

В кровавых преступлениях зачата III Дума, кровавым преступлением кончаются ее дни. Правительство, либеральные купцы и либеральные помещики в один голос стараются уверить и русский народ, и европейскую биржу, что III Дума была первым действительным представительным собранием в России, что она укрепила «конституцию», что ее пятилетнее существование оказало неоценимые услуги народу и идее конституционного правления. Но одно забывают они добавить, что III Думу Романовы, Столыпины и Гучковы могли создать, только перебивши десятки тысяч борцов за народное освобождение; что в основе ее лежит государственный переворот, увенчанный провокаторским заговором против социал-демократической фракции II Думы, что, дабы удержать эту Думу, понадобились тысячи и тысячи виселиц, не перестававших работать во все время ее существования. Кровавая бойня на Лене – лишь достойное детище того «обновленного» режима, в котором палач и провокатор являются истинными хозяевами государства. Из 3000 толпы расстреляно 500, это значит, что под солдатскими пулями пал каждый шестой рабочий: жестокость и меткость стрельбы, невиданная даже в России, где научились «не жалеть патронов» с самого момента возникновения рабочего движения.

И надо же было случиться, чтобы во главе расстреливавших рабочих солдат стала какая-то человекообразная машина в жандармском мундире, которая при ближайшем рассмотрении оказалась точнейшим воплощением всей романовской монархии. Газеты сообщили, что в Киеве он был провокатором, а в Сормове палачом, повесившим 80 рабочих. Провокатор и палач в ротмистре Трещенке скрывался под мундиром начальника охранного отделения. Но под министерским мундиром Столыпина не скрывался ли тот же провокатор и палач лишь во всероссийском масштабе? И под императорской мантией Николая Романова не живет ли тот же провокатор и палач? Трещенко расстрелял сотни, но Столыпин и Романов не расстреляли ли тысячи? Трещенко подкладывал провокаторские бомбы рабочим, но Романовы и Столыпины, Макаровы, Курловы и Трусевичи не на азефах ли и бродских[295] построили свое благополучие ?

Не в том дело, мирная или не мирная, экономическая или политическая стачка протекала на рудниках золотопромышленной компании, а в том дело, что на берегах Лены действовал точнейший, типичнейший и достойнейший представитель всей сущности романовской монархии, всех методов ее управления, один из тех, на ком она реально держится.

Думе предоставлено одобрять бюджет, парадировать перед Западной Европой и подробно обсуждать проекты законов, которые одним росчерком Николая или Государственным Советом уничтожаются в корне. Гучкову предоставлено выражать «пожелания» и аплодировать министрам, Милюкову предоставлено рядиться в английские обноски «оппозиции Его Величества». Но действительная власть в России принадлежит Трещенкам. И они властвуют над народом штыком и пулей. И потому не в том сейчас заключается задача русского народа и пролетариата, чтобы отвоевать от Трещенки какие-либо права, а в том, чтобы вырвать у него его штык, его власть.

4 апреля этот Трещенко расстрелял 500 стачечников, а 11-го, не отмывши рук, он – в лице министра Его Императорского Величества, Самодержца Всероссийского – взошел на трибуну Государственной Думы и заявил: «Так было и так будет».

Но еще раньше, чем царский слуга Трещенко заявил свою волю и впредь – несмотря ни на какие Думы – отстаивать свою власть расстрелами народа, социал-демократический депутат Кузнецов напомнил русским рабочим, что «нас всегда расстреливали и что 9 января на площади Зимнего дворца нас расстреливал царь». «Царя не касайтесь», – крикнула рабочему депутату III Дума, «я вас покорнейше прошу здесь Высочайшей Власти не касаться», – заявил ее председатель.

Третья Дума защищает царя; рабочий класс не может не касаться трещенковского царя, когда царский Трещенко касается рабочего класса. С думской трибуны социал-демократический депутат Кузнецов выразил то негодование и ту жажду борьбы, которые охватили рабочий класс России при известии о кровавой бойне на Лене. И он правильно выразил мысли всех рабочих России, когда заявил: «Для нас, рабочих, не нужно никакого вашего расследования. Для нас причина ясна: мы знаем, кто является главными виновниками массового убийства рабочих на Лене», и когда возложил эту вину не только на капиталистов, не только на Трещенку, но и на саму III Думу.

По горло стояла III Дума в крови рабочих и крестьян, теперь она предстанет на суд народный, покрытая кровью по макушку. И не станет рабочий класс под этой кровавой замазкой искать оттенков различия между Коковцевыми и Столыпиными, Макаровыми и Курловыми, Гучковыми и Балашовыми. Вся шайка контрреволюции, превратившаяся под верховенством царя в золотопромышленную компанию, а Россию превратившая в свой рудник, из которого золото добывается обильно смоченное не только потом, но и кровью рабочих, вся царская монархия, – монархия провокаторов и палачей, – должна быть сметена с лица земли.

Далеко от центров поднялось зарево, но стоило ему подняться, чтобы разом вскрылись все внутренние пружины современного строя и чтобы кровавым светом окрасилась длинная цепь как будто разнородных фигур.

Английские капиталисты (надо думать, просвещенные либералы у себя дома), и начальник русского охранного отделения, истинно русские царские губернатор и прокурор, и истинно биржевой барон Альфред Гинзбург, члены Государственного Совета, гвардейские офицеры, придворные лакеи в генеральских мундирах и биржевой заяц Жданов, либеральный экс-министр виттевского кабинета Тимирязев и заведовавший департаментом полиции Макаров, – Лондон и Петербург, дворец и биржа, охранка и Дума – все и вся оказались связанными крепкими узами взаимных услуг и взаимной поддержки в деле эксплуатации рабочих.

Ленский расстрел, с ясностью бросающийся в глаза всякому, сразу вскрыл, как во имя эксплуатации рабочих сплетается в один отвратительный, кровью напитанный, клубок – международный капитал, царский дворец, охранные отделения; как биржевой курс в Лондоне