Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин
Отец Михаил рассказал директору столько анекдотов, что, занятый делом, тот невежливо перебил батюшку, прямо спросив, зачем он к нему пришел – к работнику кладбища.
Михаилу нравилось иногда и себя называть «работником кладбища» (храм, напоминаю, находился на территории Головинского) – и как-то на мою тривиальную реплику насчет того, что все умрем, тут же пошутил, что охотно может это подтвердить «как работник кладбища».
Последняя подаренная им мне книжка и навела меня на мысль, что память рухнула под легкой с виду тяжестью накопленного в ней, наряду с приобретенными знаниями, количества шуток и анекдотов.
Я нередко напоминал ему, как в шестьдесят, наверное, первом году двоюродный брат Миши и Бори Зиба (школьное прозвище от фамилии Зигберман, которое мы впервые услышали в пивной на Серпуховке, когда наш приятель опознал в нем своего одноклассника) с восторгом пересказал сидевшей на историческом зеленом диване самой большой комнаты квартиры Ардовых Анне Андреевне, как остроумно пошутил сегодня Миша в комиссионном магазине на Пятницкой. И Ахматова, выслушав эту остроту, вздохнула: «Боюсь, что это не пройдет бесследно для мозга».
Остро́ту эту я помню, но не хочу сейчас ее здесь приводить – настолько уступает она тем остротам Мишулика, которые я с юности помню всю жизнь и при случае цитирую.
Мишулик смеялся, когда напоминал я ему о предостережении Анны Андреевны, но анекдоты из его устного репертуара не исчезали.
Помню, и как жена его лежала в больнице – я ей туда позвонил, поинтересовался, кто ее там навещает, спросил: залетал ли к ней наш религиозный орел?
Мила ответила, что залетал, но зная, как она ненавидит анекдоты и запрещает их при ней рассказывать, очень быстро заскучал и поспешил уйти.
Книга протоиерея к его серьезной репутации ничего не прибавляла – пророчество Ахматовой показалось мне (тогда еще отчасти, конечно) сбывшимся. Посвящена она была памяти отца – Виктора Ефимовича Ардова, хотя на титульном листе эпиграфы взяты были из Вяземского и Пушкина (из Пушкина, разумеется, про «анекдоты от Ромула до наших дней»).
Природное остроумие Михаила Викторовича ничего общего с остроумием юмористов-эстрадников не имело – было на порядок тоньше. Он был более остроумен, чем профессиональный юморист, его отец Виктор Ефимович Ардов, человек, между прочим, с гимназическим образованием, – но выбранное им ремесло приучало шутить в расчете на аудиторию попроще. Сын же рассчитывал на людей, чувствующих юмор столь же тонко, как и он сам.
И меня огорчало, что у него неожиданно возобладали гены отца-юмориста.
И вот теперь ему известные шутки он не всегда вспоминает, а если и вспомнил, то уж повторяет по нескольку раз.
Часа через два в застолье он уходит отдыхать – и я провожаю его до маленькой комнаты, – в дверях он говорит: «Но ты же уйдешь?» У меня слабее нервы, чем у остальных, но я рад, что хоть это держит он в памяти.
А сколько бы всякого-разного хотелось мне обсудить сегодня именно с ним – ни с кем из друзей (даже с Борисом, пожалуй) не провел я столько времени в разговорах.
Мне иногда кажется, что живу я не только в своей, но и в его исчезающей памяти, словно она в меня перетекает.
Вспомнил вдруг за столом у Надежды без какой-либо связи-ассоциации (хотя с чем-то она неуловимо ассоциировалась) песню, которую принес на радио, где Мишулик короткое время служил (в редакции, конечно, юмора), какой-то графоман, и в эфир она, само собой, не пошла.
У песни был рефрен: «Откровенно говоря…» – и заканчивалась она куплетом: «Откровенно говоря, никому еще не поздно жизнь свою прожить не зря и задуматься серьезно».
Мог, конечно, повеселить друга, напомнив ему идиотские слова этой песни, только ведь забудет раньше, чем выйдет из-за стола, – да и мне их незачем помнить: случай с Михаилом подтверждает, что не надо мозг перегружать лишним.
Машин каштан
Приехавший (по пустяковому – какие еще могут быть сейчас ко мне дела) господин, пока шли мы с ним от калитки к дачному нашему домику, успел посоветовать срубить яблоню у самого крыльца: ствол у нее высох, и не будет больше яблок.
Совет приезжего покоробил бестактностью: яблоню, больше не плодоносящую, уничтожим, а со мной, который, похоже, ничего больше не сочинит – не напишет, что бы он посоветовал сделать?
Так я впервые к яблоне, на которую прежде и внимания не обращал, что-то родственное себе почувствовал.
После малосодержательного разговора мне, все еще обиженному за яблоню, не захотелось провожать приезжего до калитки – ограничился крыльцом, а с крыльца посмотрел на оскорбленную яблоню.
Я редко сижу на крыльце, а если уж выношу себе туда плетеное кресло, когда уже совсем темно и возникает у меня вдруг желание вглядеться в наступающую ночь (я теперь редко брожу по улицам нашего поселка, никого же не встретишь из тех, кого много лет знал), то нравится мне тогда представить себе прошлое дачного Переделкина, увидеть его и таким, каким оно было минувшим днем, и таким, каким оно будет этой ночью, – опустевшим, как опустела для меня моя малая родина.
Яблоки падают с веток от ствола в шаге-двух, почему и не обращал я внимания на ствол, пока дерево плодоносило.
Полдвора засыпано бывало яблоками, но мы не хотели есть такие мелкие, ели покупные (жена жить без яблок не может, и я привык за компанию).
Мне и после восьмидесяти поясница позволяет свободно наклоняться, врачи вот только не рекомендуют без необходимости.
Но при всей своей лени, взявшись за какие-либо физические действия, из спортивного интереса довожу начатое до конца – и ни одно из упавших яблок на траве не остается – нагружаю (нагружал, вернее, еще недавно) яблоками с нашей яблони две корзины.
Помню мягкий удар о землю-траву упавшего яблока, услышанный мною с крыльца.
Я помнил про Ньютона, но не о нем подумал, а о Довженко, чьим именем названа наша улица. Из нынешнего населения коттеджей никто не вспоминает про Александра Петровича – и, кроме ученицы режиссера с последнего им набранного в киноинституте курса красавицы Ирины Поволоцкой (и меня отчасти), никогда его не видел. Но Ира уже третий сезон живет со своим знаменитым мужем, поэтом Олегом Чухонцевым в городе, а я все же с великим мастером знаком не был. Но возвращаюсь к нему если не мыслями, то ассоциативно.
А может быть, и нет у меня ни о чем законченных мыслей – одни ассоциации?
Вспомнил начало шестидесятых, я в
