Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Годы после ста такого впечатления, как ровно сто, уже не производят. Улетучивается магия круглой даты, и живут после ста обычно лет пять – семь – видел в Переделкине одного старика ста семи лет, и не захотелось мне быть на его месте; я и не буду.

Человек родом из одного времени живет и в другом, и не во всех случаях долголетия в изменившемся времени кажется лишним – кто-то же должен связывать и связывает времена?

И не одно свое время по календарю может считать поэтому своим.

Правда, про себя я никогда не скажу «в мое, мол, время» – всегда жил скорее в себе, чем во времени.

Но сам-то я где, как не во времени, жил?

Все посадки вокруг дачи безымянны – то есть породы деревьев, конечно, известные, а имени дачника, посадившего яблоню, назвать не смогу.

Зато знаю, чье имя должен носить каштан, – первое, что вижу из своего окна, просыпаясь.

Можно бы и прикрепить, как делают в иных парках, к нему табличку с именем той, что посадила.

Конечно, знаю-помню фамилии каждого из лечивших меня докторов, но от привычки обращаться к ним по имени-отчеству в медицинском нашем общении я и в повествовании не отказываюсь – называть врачей по фамилии мне кажется вторжением в интимность лечебного процесса.

Правда, фамилией главного благодетеля моего – академика, подошедшей бы и военному лекарю, оказывающему помощь раненным в баталиях, я иногда в разговорах о своих больничных приключениях козыряю, сам же себя осуждая за недостойное инвалида I группы тщеславие.

Долгий – и незавершенный – сюжет моего лечения свел меня и с врачами, чей талант и не отмечен степенями, а известность не вышла из стен больничного отделения.

Но я восхищен бывал ими – и благодарен, конечно, – никак не меньше, чем знаменитостями.

Любое дело у нас держится на специалистах, совсем не обязательно титулованных и редко вознагражденных, если не считать их природного дара.

У Маши тоже медицинское образование – не спросил, кем она работала по специальности: операционной медсестрой? рентгенологом?

Или сразу нашла себя в роли сиделки, где, я и умру с этой уверенностью, ей нет и не может быть равных?

Марьей Михайловной называл ее только младший мой брат, для жены она – Мария, а я сразу стал называть Машей, как старший (она сама же, про что-то мне рассказав, пояснила, что рассказывает мне это откровенно, «как старшему брату»).

Но во взаимоотношениях наших с ней, начатых в пятидесятой больнице, старшей была и остается Маша.

Маша возникла в третьем акте моей медицинской пьесы – и если по сложившимся обстоятельствам, от нас не зависящим, в четвертом акте, о котором никак не удается мне не думать, ее рядом не будет, она и на расстоянии не перестанет верить, что и четвертый акт – не последний, и мне передастся ее уверенность.

Предсказывала же она, когда всем я казался обреченным в мои семьдесят шесть, что доживу я до восьмидесяти, – и дожил ведь, и живу дальше.

Болезнь и бесконечные дни лечения вернули мне того себя, какого бы, возможно, и к сегодняшнему дню растерял, если бы не бродил опустевшими ночами по коридорам разных клиник, где столько передумал о судьбе своей – участи своей, не провел бы столько дней на больничных койках – и в многонаселенных палатах, и палатах на двоих.

Передумал – ладно, а сколько же переговорил – в смысле обсудил, то есть при всей своей страсти к монологам выслушал собеседников – и выслушал внимательно: в больнице, если ты не умеешь слушать, никто и тебя слушать не станет, а я не тетерев, люблю, чтобы дослушивали мои рассказы до конца.

Лежал – со второй половины лета до самого начала осени моего семьдесят шестого года – и в отдельной палате, где протекал третий акт того, что называю здесь своей медицинской драмой, – со спасшей меня в очередной раз операцией и временными (но кто же знал вначале, временными ли они будут?) беспомощностью и беспамятством, особенно напугавшей окружающих (я-то уж сам в таком был состоянии, что и не мог осознавать испуга).

Когда я говорю, что Маша вошла в третий акт моей драмы, то помню и вижу, как переступила она впервые порог отдельной палаты, отведенной мне как больному, чьего выздоровления не поставленный сразу диагноз вовсе не обещал.

И я со своими не поддающимися болеутоляющим снадобьям болями будто растворился в ее патронаже.

Знаменитый мхатовец Василий Качалов незадолго до кончины записал в дневнике: «Страха нет, но и любопытства тоже нет». Я прочел эту запись, когда было мне лет двенадцать, в книге воспоминаний об артисте – и формулировка мне понравилась.

Много позднее узнал от другой знаменитости – Фаины Раневской, что «смерти Вася боялся, не мог вообразить себе Сретенского бульвара без себя, аллеями его гуляющего».

Сознаваться в страхе перед смертью, когда столько прожил – и стольких пережил, – неприлично, каким бы эгоистом ты ни был (а я еще и эгоцентрик, как уже, кажется, докладывал).

И у меня возникает что-то подобное страху Качалова, воображавшему опустевший без него бульвар, когда проезжаю (теперь все реже) по тем московским улицам, куда я – круглогодичный дачник, – скорее всего, никогда больше не выберусь.

Признаваясь в неодолимой лени, не скажу, однако, что я – не любопытен.

Чем бы я жил-занимался, если бы не любопытство или, иначе говоря, интерес ко всем подробностям своего и общего существования?

И у меня есть любопытство к тому, как же поведу я себя в последний миг своей жизни, если, конечно, поверю, что он – последний; допускаю, что поверить в это труднее будет, чем умереть.

Двадцать лет назад жена в разговоре с давним университетским товарищем вскользь упомянула о моем высоком кровяном давлении – и он тут же посоветовал нам обратиться к своей жене-терапевту из клиники на Пироговке, ученице знаменитого кардиолога Недоступа.

Вот прекрасная Шорена и обратила внимание на то, что у меня не только высокое давление, но и ПСА (маркер раковых клеток) опасно высок.

Она и свела меня с профессором-хирургом – моим первым в жизни хирургом.

Позднее более знаменитые коллеги моего первого хирурга сетовали на то, что подобная операция не его конек, и к тем семи часам, проведенным под ножом Леонида Михайловича, добавилось еще много часов, проведенных на операционных столах под местным наркозом, – и я не мог оторваться от спектакля, исполняемого хирургами, словно и не меня они оперируют.

Больница тоже своего рода театр, а желание быть