Райские сады кинематографа - Валерий Яковлевич Лонской
С немалыми трудностями, которые продолжали возникать по вине директора картины, мы все же завершили съемочный период и приступили к монтажу фильма.
Но, как оказалось, главные трудности были впереди. Они начались при сдаче готовой картины. Все острые места, прятавшиеся в сценарии, обозначились в готовом фильме очень выпукло.
Тут следует отметить одно важное обстоятельство. В ноябре 1982 года умер глава государства Л. И. Брежнев. Некоторое время в стране был период междувластия, пока Генеральным секретарем ЦК КПСС не был избран Ю. В. Андропов. Чиновники Госкино, привыкшие ориентироваться на идеологические установки сверху, пребывали некоторое время в замешательстве, не зная, как сложится дальнейшая жизнь страны и какой курс изберет в области культуры новый руководитель. Поэтому по сложившейся традиции они считали, что лучше перебдеть, чем недобдеть, и были по-особенному агрессивны, когда принимали завершенные в тот период фильмы.
Н. Сизов, посмотрев «Летаргию», сдержанно покритиковал концепцию фильма и его финал, где герой погибает, и занял выжидательную позицию: как воспримут картину в Госкино? А там чиновный люд словно с цепи сорвался. На картину обрушился град критики. Редакторы требовали переделок, требовали поменять концепцию фильма. Их не устраивал способ жизни героя, который отгородился от окружающего мира. Не должен советский человек вести себя подобным образом! – заявляли они. И людей не любит, и про мать забыл, и требует от женщины, с которой живет, сделать аборт. Ну просто монстр какой-то! Да еще – по утверждению авторов – таким его сделало наше общество! А уж про финал и говорить нечего! Только герой решил измениться к лучшему и вступился за несчастную девушку, как тут же погиб. Какие выводы из этого финала сделает зритель? Что не надо препятствовать бандитам, не надо бороться со злом?! «Это осмысленный выбор героя! – отбивались мы с Железниковым. – Он понимал, что может погибнуть!.. – И наивно отсылали чиновников к примерам героического прошлого: – Есть же пример Александра Матросова, закрывшего грудью пулемет! Или летчика Талалихина, протаранившего немецкий истребитель! Они пожертвовали собой во имя спасения других! По вашей логике выходит, они не должны были этого делать?» – «Не ёрничайте! – отвечали нам комитетские головорезы. – То была война!.. А сейчас – мирное время! И время прекрасное! А вы показываете черт-те что!»
На наше несчастье, картину посмотрел член политбюро, первый секретарь МГК КПСС В. В. Гришин и был возмущен ею. Об этом мы узнали от драматурга Алексея Николаевича Арбузова, тестя В. Железникова, побывавшего по своим делам у Гришина на приеме, где тот высказал Арбузову и еще двум драматургам, пришедшим с ним, В. Розову и А. Штейну, свое гневное суждение о фильме. Эта оценка только добавила ярости комитетскому начальству. Председатель Госкино Ф. Т. Ермаш в категорической форме потребовал выполнить все замечания, сделанные его подручными. В противном случае, заявил он, они положат картину на полку. «Положить на полку» – расхожее определение, существовавшее в те годы в кинематографической среде. И означало оно, что картину не выпустят на экраны страны и зритель ее не увидит.
После такой реакции чиновников Госкино на картину к критике фильма подключилось и студийное начальство. Студия непременно хотела сдать фильм в срок и получить положенную за своевременную сдачу премию. А премию эту получали на всех уровнях. Это была хорошая прибавка к зарплате. И режиссерам, которые, отстаивая свои позиции, боролись с чиновниками Госкино и затягивали сдачу фильмов, доставалось со всех сторон.
«Оставьте героя живым, – убеждал нас Н. Сизов. – Вот он лежит на насыпи, а потом пусть откроет глаза… А еще лучше, если он встанет на ноги и пойдет!» – «Николай Трофимович! Это невозможно! Человека жестоко избили и выбросили на ходу из вагона электрички!» – недоумевали мы.
Следует признать, что Сизову картина чем-то нравилась и он сочувствовал нам. Но как руководитель студии должен был поддержать переделки, предложенные комитетским начальством. Мурыжили нас в течение трех с лишним месяцев. Поняв, что положение безвыходное и надо наконец определиться, куда двигаться – или в сторону «полки», или в сторону выпуска фильма на экран, – мы решили сделать ряд исправлений. Мы с Железниковым, как и большинство наших коллег, не предполагали, что вскоре придут иные времена, начнется перестройка и через четыре года фильмы, лежащие на полке, выйдут на экраны страны. А тогда мы рассуждали следующим образом: пусть, хотя и с потерями, но картину увидит зритель – это главное, во имя чего трудятся создатели фильмов. Затягивая время, нередко прибегая к обману, путая комитетских чиновников, мы стали исправлять картину, стараясь по возможности сохранить авторскую концепцию и художественный уровень фильма. В некотором смысле нам это удалось. Но отдельные реплики диалогов, которые нам пришлось переозвучить, до сих пор режут мне ухо при просмотре, поражая своей прямолинейностью и глупостью. В новой версии героя уже не выбрасывали из вагона электрички, а только жестоко избивали. Когда приходит помощь в лице милиционера и пассажиров из соседних вагонов, герой, лежащий на полу тамбура, открывает глаза, смотрит несколько мгновений на зрителя, а потом взгляд его стекленеет, свидетельствуя о смерти. При сдаче финала пришлось пойти на обман: я показал редактору Госкино И. Садчикову, которому было поручено посмотреть переделанные эпизоды, лишь начало финального кадра, где Мягков открывает глаза, после шло затемнение и на темном фоне звучала финальная музыка, полная драматизма, написанная И. Шварцем. Получив от Садчикова «добро», я вернулся на студию и максимально удлинил финальный кадр, восстановив его отрезанную часть, где в сполохах тревожно мигающего за окнами вагона света фонарей герой Мягкова долго лежит с открытыми глазами, потом взор его стекленеет и наступает смерть.
После переделок отношение вышестоящих чиновников к фильму существенно не изменилось. Но фильм был принят. И вышел на экраны. Правда, прокатывали его во второразрядных кинотеатрах, на одном-двух сеансах, но зрители все же увидели его. И я получил немало добрых откликов. И это хоть как-то сгладило горечь от художественных потерь, произошедших при сдаче фильма.
Глава третья
После фильма «Летаргия», давая оценку которому, председатель Госкино Ф. Т. Ермаш применил свою излюбленную формулировку «унылое бытописательство», применявшуюся им ко всем фильмам на современную тему, не оправдавшим
