Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Я постепенно отвыкаю рассказывать о себе не на бумаге – и слушателям представил из этой истории лишь фрагмент на тему огорчения матушки тем, что память моя забита фамилиями футболистов.

Я рассказал, как среди ночи не мог вспомнить фамилию не футболиста, а второго мужа моей приятельницы – и к утру таки вспомнил, воспользовавшись памятью на футбольные фамилии.

Почему я не дождался утра, чтобы уточнить у самой приятельницы фамилию второго ее мужа?

Причиной моего нетерпения стал призрак Альцгеймера – я теперь не могу успокоиться, пока вновь не вспомню забытое слово, забытую фамилию или название лекарства (что всего чаще со мной случается).

Приятельница выходила замуж несколько раз – и фамилий всех ее мужей я и не должен был знать и помнить, но второй муж был сыном известного журналиста, фамилия которого была когда-то на слуху у читателей, если ничего не перепутал, журнала «Огонек».

И под утро я вспомнил, что, когда слышал фамилию этого журналиста, всегда вспоминал второго вратаря команды города Калинина – финалиста Кубка пятьдесят первого года: вратарь и журналист были однофамильцами.

В пятьдесят первом году мне было одиннадцать, я был учеником пятого класса и огорчал родителей страстью к футболу (в ущерб, как им казалось, получению знаний).

Шел финал Кубка между знаменитым клубом армии и клубом из бывшей Твери, до того года столичным любителям футбола неизвестным. Откуда нам было знать подтекст: за клуб Калининского военного округа играли те, кто главным московским клубам не подошел, и забракованным их именитыми тренерами игрокам представился шанс на огромной – матч по телевизору транслировали – аудитории показать себя.

В нашей семье телевизора не было, и смотрел я финал у соседей наших по лестничной площадке в кабинете Василия Семеновича Гроссмана, где сочинялся им роман «Жизнь и судьба».

Кроме самого матча вспоминаю сейчас свое странное ощущение от того, что погода за окном превращалась в черно-белое изображение на экране, – это был второй футбол, который я в своей жизни видел по телевизору, а не на стадионе.

Удивляться ли тому, что фамилии тех, кто играл в тот день, я и сегодня могу, если память напрягу, повторить.

Фамилию первого вратаря – Фарыкин я вспомнил в первую же минуту, он после Калинина играл некоторое время в питерском «Зените», тогда намного менее успешном, чем теперь. А фамилию второго вспоминал почему-то дольше, хотя помнил, что продолжалась карьера его в московском «Локомотиве» (тренировочная база «Локомотива» была неподалеку от дачного поселка, где я с детства живу), – и я не заснул, пока не перебрал в памяти всех вратарей, что играли после войны за железнодорожный клуб, – и вспомнил наконец: Кублицкий.

В год московской Олипиады-80 мне было сорок лет, ни на какую службу меня не брали – и не так-то уж стремился я служить, свободная от обязательных посещений какого-либо учреждения жизнь мне нравилась, но возникла семья – и жить, не получая нигде жалованья, становилось все труднее. И вдруг мне предложили должность главного специалиста пресс-центра соревнований по плаванию – и на полгода я мог быть обеспечен очень неплохой заработной платой.

Но, прослужив месяц, на открытии олимпийского бассейна я крайне глупо эту должность потерял, когда, говоря языком милицейских протоколов, в состоянии алкогольного опьянения предложил выпить со мной куратору пресс-центра от КГБ.

Надо сказать, что перед назначением всех мало-мальски руководящих работников пресс-центра их тщательно проверял именно КГБ. Я на удивление легко прошел эти проверки – и, заняв должность, чересчур раскрепостился, с куратором (атлетического вида парнем) держался на равных, и до этого случая никакой напряженности в наших отношениях не возникало.

Но, предложив ему по-приятельски выпить, я, как ему показалось, переборщил.

Я к тому моменту несколько раз опубликовался в самой популярной тогда «Юности» – и журнал, посочувствовав мне, потерявшему службу, отправил меня в командировку: есть такое место под Киевом – Конча-Заспа, где готовились к Олимпиаде пловцы, – и я размечтался из очерка, редакцией заказанного, сделать книгу. Сразу и название придумал «Линза быстрой воды».

Под Киевом и наездами в Киев старался повеселее, вопреки неприятным предчувствиям, связанным с дальнейшей своей жизнью, проводить время со спортивными журналистами.

И с одним из них мы вместе возвращались из командировки – он, кстати, и достал с помощью своего удостоверения железнодорожной газеты «Гудок» (ехал с дочкой-школьницей) билеты в общий, что немаловажно для дальнейшего разворота событий, вагон.

Мой спутник захватил несколько бутылок горилки для подарка своим знакомым, но что-то мне подсказывало, что не вся горилка доедет до Москвы.

В предбаннике железнодорожного начальника, согласившегося предоставить нам билеты в общий вагон, я заметил молодую даму с красивым, но строго замкнутым лицом, не допускающим мысли о внезапности короткого с нею знакомства, на которое никто из нас и не претендовал, – я и вообще-то не мастак заводить подобного рода знакомства самостоятельно, без чьего-либо посредничества.

Более того, иные женщины упрекали меня в том, что к немедленному с ними сближению я недостаточно стремился, так что наиболее нетерпеливые дамы брали на себя всю инициативу, опасаясь, что сексуального акта и до морковкина заговенья не случится.

Поверили бы они, расскажи я им откровенно, как повел себя в общем, напоминаю, вагоне поезда?

Зная, с чего начнем мы обратный путь, я почувствовал себя более чем неловко, когда эта прекрасная дама оказалась в нашем вагоне прямо напротив меня – разделял нас маленький столик возле окна, на который мой спутник уже поставил одну из подарочных бутылок. Я же и торопил его, желая незамедлительно вывести из стесненности, в какой себя почувствовал от неожиданного соседства.

Прошло с того момента сорок с лишним лет – вся вторая половина моей жизни, – и я, наверное, вправе не удержать в памяти подробностей самого начала нашего с прекрасной дамой знакомства.

Как получилось, что оказались мы с ней в тамбуре – и пробыли там вместе едва ли не полночи?

Она что-то сказала про «Солнечный удар» Бунина, а я на удивление для тех, кто знает меня, мало говорил, – наверное, до возвращения в наш общий вагон производил на мою даму впечатление во всем загадочно разочарованного пассажира, – она, между прочим, и заметила, что я чем-то очень расстроен (во что никто бы из видевших меня на людях весь срок командировки не поверил).

Мой спутник, как хороший товарищ, время от времени приносил нам выпивку – и в наш общий вагон я вернулся не способным отличить общий вагон не то что от плацкартного, но и от купейного,