Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин
19 (пятница)
Денег нет. Не обедали. Ходил к Струве. Ничего. К Кроленке. Поворчал <?>, но гроши дал. Видел разных людей. То дождь, то ясно. Заходил к Лору. Мамаша все время стояла, как монумент, в комнате, как всегда, когда нет денег. Пришли Введенский с Личардой, нанесли померанцы, но я их не люблю. Вдруг Левушка, оживлен и более весел. Вдруг О. Н. Я все боялся за свечи и за сладкое. Ушли все. Полумрак противный, но, может быть, он и помог. Бедный Л<евушка> наивно старался. Вероятно, воспоминание о Юр. картинках давало ему некоторую осведомленность. Не знаю, не было ли ему слишком неприятно. Ну, Майк, чего вам теперь киснуть? Ведь счастье не в деньгах, как вы сами проповедуете. Начали есть до Юр. Но Л<ев> Льв<ович> опять несколько скис. Стало ему холодно и захотелось спать.
5 р.
20 (сбт.)
Утром на всякий случай зашел к Кузнецову. Посылает меня на балет14. Сидит Маклецов, ходит Старк. Получил немного денег. Вернулся. Мамаша, как слуга у Достоевского, все вдвигалась, без всякого предлога, в комнату и стояла, как памятник укора, не говоря ни слова. Это ее обычная манера при безденежье. Я заметил это, она обиделась, заплакала, но на рынок пошла. Голова у меня очень болела. Прилег. Вышел к инвалидным мальчишкам. Герасимова нет. Лисенко совал мне художника. Мил, но рисунки несколько отвлеченные, хотя тела и с прелестью. Брился. Пили чай одни. Голова от тепла проходила. Решил пойти в театр, тем более что Юр. отправился к Введенскому. Театр мне всегда этот очень приятен. И ожидание, и все время вертящиеся мальчишки. Но очень скоро мне все это (т<о> е<сть> Легар и безвкусная постановка) ужасно надоели15. Был Добряков из Окуловки, Анненкова и местные люди. У нас сидел Введенский. Ставили самовар. Откровенно и неплохо беседовали. Луна и звезды. Юр. очень мил. Минуты какого-то аппетита у меня редки, не знаю, почему.
8 <р.>
21 (воскресенье)
Сначала дождь. Ходили с горя к Радловым. Вова и Корнилий. Угасло. Дела. Хвастовство. Лившиц из окна с нами разговаривал. Очень мил вид Юр. на улице. Никуда особенно я не попал. Сторицын был утром и во время чая. Надоедает и расстраивает он меня. Слился с Кузнецовым. Меня это раздражает и, главное, сплетни. Взял у Черномордиков 60 коп. и поперся. Скука невероятная. Объединялся с Дмитриевым. Была Соболева, звала к себе с Льв<ом> Львовичем. Да, он страшно скандализирован, что я иду в театр. Звонил и вчера. Обратно шел по грязи. Было жарко и темно. Юр. спит в полушубке. Никуда не ходил. Скучно и беспризорно мне до смерти.
22 (понд.)
Писал как на пожар. Вечером статья вышла, об одном балете16. Толкался Сториц<ын>. Юр. уехал. Погода ничего. У нас остались котлеты. Побрел на Шпалерную. Сидит художник, чтица и Юр<ий> Ник<олаевич>. Говорили с ним об условиях. Лева Лисенков разводил какой-то шум. Проводили время абсолютно. Наконец является и Герасимов с какой-то старухой, которая писала договор. Он волнуется, растерян и хамит. Объяснялся при всем народе, тоже советское хамство, перешедшее даже в актеатры, где все, напершись на стол Берггрюна, говорят о своих делах. Но давно уж я не испытывал обиды и неловкости, как сейчас, особенно когда присутствующие стали нападать на Герасимова в мою пользу. Ну ладно. Шел домой огорченно. Досадно, что сорвалось и никому писаний моих не нужно. Дома на пустой чай набрались Введенский, Голлербах и Мухин С. А., сидели, вели светские разговоры, Мухин танцевал, показывал эротические ex-libris, говорили о театрах, Карсавиной. Как будто разговоры на каторге о доме, а может быть, о покойниках. Потом Лев Льв<ович> в унынии от безденежья. Потом Юр. и О. Н., усталые и голодные. Юр. вернулся очень скоро. Тихо сидели в полутемноте, беседуя, как спросонок. Иногда вспыхивает надежда, но с большою неуверенностью. «Все будет хорошо», – говорим, но никто этому не верит. Вот так. Не знаю, как выкрою завтра на все и как справлюсь с переводами. «А мог быть день прелестнейший». Утром делала набег на меня Музиль и приходил грузин с отглашением.
23 (втр.)
Рано отправился в «Красную». Ужасный ветер, к вечеру залило часть города, потухло электричество17. В лавках паника из-за свечей и т. п. Непрерывные пушки18. У нас Фролов. Разговоры с Дэмом насчет Берлина немного развеселили меня. Л<ев> Львович, конечно, не приехал из-за наводнения и не позвонил; может быть, испорчен и телефон? даже наверное. Кузнецов посылает меня в балет, когда нужно было бы идти в Мар<иинский> театр19. Юр. всего накупил и пришел рано. Спал. После потели одни. Пушки смолкли. Вот.
26.50 <р.>
24 (среда)
Чудная, теплая погода. Бегают за водой на реку, осматривают разрушения, в садах оно огромно, на Фонтанке сушат постели, ковры и мягкую мебель. Кажется, весь город на улице. Юр. вышел и рано вернулся; с О. Н. пошли пройтись по Невскому и Фонтанке. Без меня звонил Л<ев> Львов<ич>. Заходил раза 3 Сторицын. Газеты сплошь о наводнении. Л<ев> Льв<ович> попал в поток и заночевал у Кршижановских. Введенский тоже. Вообще на улицах было впечатление и катастрофы, и переворота. Власть впала в панику: особое положение, патрули, открытые до 12 ч. лавки и т. п. Л<ев> Льв<ович> звонил еще раз, просясь прийти с Женей. Но трамы шли. За чаем был Введенский, Раков и О. Н. Лев Львов<ич> очень домашен и хозяйствен, но мил не слишком. Юр., О. Н. и Введенский отправились в «Великан»20, мы остались сидеть. Приперся Бенед<икт> Лившиц. Почтенно сидел, отгласил на завтра, пригласил Л<ьва> Львовича. Вышли все вместе. Тепло, темно и тихо. Купили бутылочку и сыру. Левушка оживился, но он посещает Виленский и отлично в курсе
