Повесть о корейском мальчике - Глеб Николаевич Комаровский
Пек Чан испуганно шептал:
— Я сейчас, хозяин, сейчас… Ещё немного, и я проснусь…
Кай Су вытащил его из берлоги.
Солнечные зайчики прыгали по сосновым веткам. Дружно пели птицы. Трудно было представить себе пыльный Сеул, гостиницу, слесарную мастерскую, хозяев, американца из девятого номера…
Всё это таяло, как бессвязный сон, который никогда не повторится.
Друзья обезумели. Телята, выпущенные из тесного стойла, показались бы рядом с ними самыми спокойными, самыми благонравными животными. Ребята прыгали через кусты, лазили на деревья, боролись, орали, спели все известные им песни и сочинили несколько новых.
Утомившись, они решили составить план дальнейших действий.
Пек Чан настоял, чтобы совещание происходило в пещере.
Надо было выбраться из леса и найти путь в Прохладную Долину. После возни ребятам особенно сильно захотелось есть. Пек Чан стал вспоминать все кушанья, от которых он бы в данную минуту не отказался. После жаркого спора он согласился, что вкуснее орешков, которыми его вчера угостил Кай Су, он ничего в своей жизни не пробовал.
— Верно! — подтвердил Кай Су. — Лучше грызть кору с деревьев и знать, что никто не позовёт тебя: «Бой!», чем…
Он замолчал и прислушался. Где-то недалеко захрустели сухие ветки. Послышалось частое дыхание какого-то зверя.
— Т… т… тигр! — заикаясь, шепнул Пек Чан.
Ребята замерли.
Низкий, густой голос повелительно произнёс:
— Бой, Бой, иди сюда! Где ты там запрятался?
Хриплое пыхтенье приближалось.
Стало отчётливо слышно, как неведомое существо нюхает воздух.
Кай Су прижался к Пек Чану и с трудом глотал воздух.
— Если это демон, ты не бойся, — быстро заговорил Пек Чан. — Я знаю волшебные слова, от которых он исчезнет.
И он закричал нараспев высоким, дрожащим голосом:
Се-ме-не, кле-мане…
Фьюнь си-па, жень ме-не…
Кут, кут,
Фуст!
Он трижды плюнул в отверстие берлоги и добавил: «Фуст! Фуст!»
Сквозь сучья, которыми был заложен вход в «разбойничью пещеру», просунулась мохнатая лапа.
Густой голос окликнул:
— Бой!
Лапа исчезла. Вместо неё показались руки и разметали сучья.
— А ну, мышатки, выбирайтесь на солнышко!
Поражённые такими быстрыми превращениями, земляки вылезли из берлоги. Перед ними стоял высокий, сухой старик в меховой ушанке. К нему жалась большая лохматая собака. Её-то старик и называл «Бой». И старик и собака глядели на ребят весёлыми глазами и улыбались.
Старик расспросил ребят, как они сюда попали, и когда узнал, что им надо в Прохладную Долину, покачал неодобрительно головой:
— Так, так… Я доведу вас до дороги. Зайдём в мою фанзу… Бой, не крутись под ногами!.. Раз уж так случилось, вместе и поужинаем… Американцы запретили нам иметь оружие. Интересно, скоро ли они запретят летать птицам и рыбам плавать? — Старик усмехнулся. — Я сорок лет охотничаю в этих лесах. Меня так же трудно свалить, как это дерево, — корни глубоко: чем старше, тем глубже…
Старик показал ребятам самострел, тройку золотых фазанов, поражённых его стрелами, похвалился своей старой собакой Боем, которая, зная, что охота запрещена, перестала лаять и делает своё дело молча.
Фанза старика стояла на опушке леса.
В ожидании ужина старик поставил перед ребятами деревенскую еду — вяленую рыбу и яйца — и принялся щипать птицу.
Старик был рад гостям и говорил не умолкая:
— Вот при японцах было… Я растил рис, помещик брал его себе — мне оставалась солома… Был неурожай. Целую зиму я выкапывал из-под снега горькие корни. Но к весне не стало и корней… Я отдал сына на год в город на фабрику… Он убежал. Его поймали и били палками… А на моей фанзе разметали крышу и сожгли… Я не забыл этого. Не забыл и сын. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он убежал в горы и отыскал Ким Ир Сена. И они ходили вместе по Корее и убивали японцев… Пришли русские и сбросили японцев в море… Мой сын работал в крестьянском народном комитете. Комитет поделил между крестьянами помещичью землю. Но пришли американцы. Моего сына бросили в тюрьму… Корею поделили на юг и север… На севере новая жизнь уже началась — там Ким Ир Сен. А здесь опять в силе страшный закон «семь — три»…
— Что это такое? — спросил Пек Чан.
Старик вынул из миски десять долек редьки. Уложил рядышком. Покачивая головой, заговорил нараспев:
Бедняк посеял рис и просит солнце:
«Не забудь его согреть — это моя надежда!»
Над бедняком закон раскинул чёрные крылья,
Неумолимый закон «семь — три», «семь — три»…
Бедняк, сидя в воде, смотрит, как рис растёт.
Радуется бедняк, как отец над колыбелью сына,
Ждёт урожая, благодарит солнце
И забыл закон «семь — три», «семь — три»…
Собран урожай. Пришла пора молотить.
Работают бедняк с женой, четыре сына, дочь, три внука.
Насыпали десять мешков риса.
Помещик каркает: «Семь моих, три ваших!» «Семь — три»…
Бедняк зарывает в землю жену,
А с ней заодно двух сыновей, дочь и всех внуков.
Семь с голоду умерло, трое живых…
Неумолимый закон «семь — три», «семь — три»…
Все трое долго молчали.
Сидя на пороге, ребята маленьким топориком рубили сучья для костра. Старик жарил на огне фазана и рассказывал ребятам, как из коры делать лепёшки, как искать ячменные зёрна в норках полевых мышей и как отыскивать в лесу воду для питья.
Старик завернул одну из птиц в кукурузные листья и улыбнулся Пек Чану:
— Этим ты угостишь приятеля в пути.
После ужина старик набросал на глиняный пол пушистых шкурок и сказал:
— Тот долго живёт, кто прежде солнышка встаёт. А ещё дольше тот живёт, кто вместе с солнышком уснёт…
Но Кай Су долго не мог уснуть. Сначала ему мешал залетевший в фанзу жук. Он грозно гудел и ударялся об стены, а Бой глухо ворчал.
Потом, кашляя и охая, поднялся старик и подошёл к окну. Он долго смотрел в дырочку в промасленной бумаге, и Кай Су показалось, что старик с кем-то разговаривает.
Со стороны леса раздался крик совы. Бой засуетился и, скуля, стал царапаться в дверь. Старик оторвался от окна, сказал собаке: «Шип!» Кай Су едва успел закрыть глаза. Он понял, что старик прислушивается к их дыханию, и стал слегка всхрапывать.
Совиный крик повторился. По лицу Кай Су пробежала струйка холодного воздуха. Дверь фанзы открылась и закрылась.
Шлёпнув Пек Чана по щеке, Кай Су
