Валентина Осеева - Васек Трубачев и его товарищи

Ознакомительная версия. Доступно 24 страниц из 157

– Странно, мне казалось, что я прямо на гвоздях хожу, – пожимая плечами, говорил он Грозному.

– Отдохнуть бы вам, Леонид Тимофеевич, – вздыхал старик.

– А я не устал. Мой отдых – работа, – улыбался директор.

Елена Александровна сняла комбинезон, вымыла лицо и руки, расчесала мокрым гребнем растрепавшиеся волосы и присела отдохнуть.

Учительская казалась пустой, в пей было прохладно и чисто. Около стола стояли два кресла, и у выбеленной стены – мягкий кожаный диван. Леонид Тимофеевич ушёл по делам, попросив Елену Александровну заменить его, если будет спрашивать кто-нибудь из рабочих.

Оставшись одна, Елена Александровна придвинула ближе к столу кресло и, подперев рукой голову, задумалась. Она думала о директоре, который не побоялся взять на себя такой большой труд, как ремонт разбитого дома. Вспомнила собрание. Пушистые брови её нахмурились, синие глаза стали глубже и печальнее.

«Нет дисциплины… И этот мальчишка Тишин, выступающий против своего будущего товарища, и Кудрявцев… И странная история с Трубачёвым. Надо будет хорошенько в этом разобраться… – Елена Александровна тяжело вздохнула. – И вообще, время идёт, школа не готова… Ах, да, – вспомнила она, – надо же объявить ребятам, что послезавтра Леонид Тимофеевич поведёт их на делянку. Как раз это будет выходной день. В лесу сейчас хорошо. Пахнет смолой, ягодами. В тени свежо и прохладно… Я сама, как девчонка, радуюсь, что пойдём. А ребятам хорошо бы дать побегать, отдохнуть. Трудно им сейчас приходится…»

Внизу раздаётся громкий женский голос:

– Мне нужно видеть директора!

– Леонида Тимофеевича? – любезно переспрашивает школьный сторож. – Его нет, он отлучился по делам.

– Как – нет? По каким делам? У него, кроме школы, не может быть никаких дел. За детьми надо смотреть, а не отлучаться по делам! – резко заявляет пришедшая.

– Ему, гражданка Синицына, виднее, за чем нужно смотреть: он директор, – обиженно отвечает Грозный.

Елена Александровна медленно спускается вниз, прислушиваясь к шуму голосов. Пожилая женщина в тёмном приплюснутом берете на седеющих волосах встречает её недружелюбным взглядом зелёных глаз.

– В чём дело? – спрашивает Елена Александровна. – Может, я могу заменить директора? Пройдите, пожалуйста, в учительскую.

Женщина молчит, но Елена Александровна, не ожидая её ответа, круто поворачивается и быстрой, лёгкой походкой снова поднимается по лестнице, открывая свежевыкрашенную дверь. Незнакомая женщина нехотя следует за ней.

– А вы, собственно, кто здесь? – с раздражением спрашивает она, опускаясь в кресло.

– Сейчас я замещаю директора, – спокойно отвечает Елена Александровна и быстро оглядывает незнакомую женщину. Где-то она видела такие же зелёные глаза.

Женщина беспокойно ворочается в кресле:

– Хорошо. Я попробую поговорить с вами, хотя вы ещё очень молоды и, наверно, не были матерью. Моя фамилия – Синицына.

– Вы мать Нюры Синицыной? – живо спрашивает Елена Александровна. Ей нравится Нюра, и голос её звучит приветливо.

– Да, я мать. И именно поэтому я пришла вас спросить, что с моей дочерью… Я её не вижу. Она целые дни занята. Где – не знаю. В каком-то госпитале, вместе с какими-то ребятами… Причём я этих ребят не знаю. Часть из них, как видно, из её бывшего класса. Они были на Украине и с трудом вырвались из оккупации.

– Я знаю их историю от директора, – кивнув головой, вставляет Елена Александровна. – Это очень хорошие ребята, лучшие в школе, – Трубачёв и его товарищи.

– Не знаю, лучшие или худшие, – горько улыбается Синицына, – но если товарищи становятся дороже матери, если авторитет любого из них выше авторитета родителей, то это ненормально… Я целыми днями не вижу своей дочери, она не считает нужным посвящать меня в свои дела, мать для неё – ничто. Нюра заявляет нам с отцом, что у неё есть свои обязанности. Я хочу знать совершенно точно, какие это обязанности. Я – мать! Я её воспитываю и никому не позволю ломать моё воспитание!

Синицына с трудом сдерживала гнев; перегнувшись через стол к своей безмолвной собеседнице, она говорит быстро и нервно, словно отстукивая слова на пишущей машинке:

– В такое тяжёлое время, когда мой муж работает день и ночь, а я, с больным сердцем, бегаю но очередям, чтобы накормить семью, у меня отнят покой. Но с этим никто не считается! Моя дочь растёт эгоисткой, которой нет дела до матери. А я… – веки у Синицыной краснеют, в голосе слышатся слёзы, – я должна положить этому конец, – шёпотом доканчивает она, вытирая платком глаза.

Елена Александровна грустно и удивлённо качает головой:

– Успокойтесь, гражданка Синицына… Ну, до чего вы себя довели? Ведь это совсем не так, как вы себе представляете. Я знаю вашу дочь и знаю её товарищей. Я слышала о них много хорошего, – мягко успокаивает она расходившуюся женщину.

– Что ж тут хорошего? Я вижу их влияние на мою дочь, – плачет Синицына.

Она не слушает, что говорит ей эта чужая девушка. Ей легко говорить – она посторонняя. И хвалить легко. Вот эти похвалы и портят детей. А что же хорошего в этих товарищах, если они учат свою подругу дерзить матери и всё от неё скрывать! Нюры никогда нет дома…

Елена Александровна снова и снова пытается успокоить Синицыну. Что ж плохого в том, что девочка работает в госпитале? Сейчас все люди – взрослые и дети – помогают своей Родине. Кто эти люди? Честные граждане, коммунисты, комсомольцы, пионеры. Все товарищи Нюры работают; она не может и не должна отрываться от коллектива.

В словах Елены Александровны есть то же, что с плачем бессвязно выкрикивает своим родителям Нюра. И это приводит Синицыну в бешенство. Она встаёт и дрожащими руками поправляет берет:

– Мы говорим на разных языках! Мне незачем сидеть тут и слушать ваши поучения. Я тоже советская женщина – меня агитировать не нужно. Но я ещё и мать! Мать! Этого вы не понимаете!..

Синицына, не прощаясь, захлопывает за собой дверь. Не отвечая на поклон Грозного и не глядя на работающих школьников, она идёт по двору, высоко подняв голову. Ничего! Она сама справится с дочерью, если школа не желает ей помочь. Она пойдёт в госпиталь, вызовет главврача. Она узнает, где пропадает её дочь…

Этой девушке кажется всё так легко и просто. Кстати, кто она такая? Неважно, впрочем. Жаль только, что она, Синицына, не успела ей даже сказать, что у Нюры нет настоящей учёбы, что Нюра останется на второй год, потому что не слушается матери и тянется за товарищами. С кем они занимаются? С мачехой одного из этих ребят. Конечно, это очень хорошо с её стороны. Пусть она даже очень приличная женщина, но ведь она не учительница! Чем же это может кончиться? И мать должна стоять в стороне и молча смотреть, как гибнет её дочь!..

Синицына останавливается. Она так измучена… Тут недалеко её дом. Дома она бросила всё в беспорядке, даже не сняла с плиты кастрюльку с супом. Ну что ж, пускай всё пропадает! Лучше бы отдала соседке – у той маленькие дети и муж на войне… Соседка так благодарна, когда с ней чем-нибудь поделиться. А делиться надо, теперь нельзя думать только о себе. Разве она, Синицына, этого не понимает? А какая-то чужая девушка читает ей нотации, как будто мать не хочет, чтобы её дочь выросла порядочным человеком! А кто же, как не мать, радовался успехам дочери и каждое утро, провожая в школу, гладил ей пионерский галстук?.. Но куда же идти? Домой? В госпиталь?

Синицына решительно поворачивает к госпиталю. За углом она видит, как в раскрытые ворота прежней школы, медленно передвигаясь на костылях, опираясь на санитарок, идут раненые.

Синицына замедляет шаг. Боже мой, боже мой, сколько горя! И ведь у каждого есть мать, жена, дети… У неё своё горе, а у тех матерей – своё…

«Вот сидишь дома и всё только около плиты толчёшься. И никому от тебя никакого толку нет… Надо хоть папирос передать им через Нюру. – провожая глазами раненых, думает Синицына. – Ах, боже мой, боже мой, лучше бы не видеть всего этого!..»

На мостовой мелькает знакомый сарафанчик и светлые косички с синими ленточками. Нюра, стараясь попасть в ногу с раненым, осторожно ведёт его через улицу. Худенькое плечо её чуть-чуть гнётся под тёмной тяжёлой рукой.

Вот они переходят на тротуар…

Синицына, прячась за людьми, тихонько идёт за дочерью. Может быть, Нюре тяжело вести раненого, – она могла бы ей помочь. Но о чём этот раненый боец говорит её девочке?

– Вот, дочка, спасибо тебе, родная. И матери твоей спасибо, так и передай. Хорошо воспитала она тебя. Немало, верно, сил положила. Уж без этого не бывает. Мать – она мать… И об том сердце у неё болит и об этом. А главное, человека из своего дитяти сделать. Вот это её материнская заслуга и есть… Сердце у неё доброе небось?

– Доброе, – тихо отвечает Нюра, внимательно глядя себе под ноги. Но, как ни тихо говорит Нюра, мать слышит каждое её слово, каждый вздох.

Ознакомительная версия. Доступно 24 страниц из 157