Сущность - Арно Штробель
Даже спать он укладывал малышку рядом с собой. А когда Катарина не смогла кормить грудью — всё внутри неё противилось этому, — Герхард взял на себя и бутылочки. Катарине нечего было делать. Она стала лишней. И весь день у неё оставался на то, чтобы думать о своём несчастье и несправедливости.
В первые недели после смерти Герхарда она готовила малышке бутылочку через силу — и только когда невыносимый крик доводил её до предела. Иногда ей просто необходимо было на несколько секунд прижать подушку к побагровевшему от плача личику. Малышка, правда, не умолкала, но Катарине становилось легче — от одного сознания, что она хоть ненадолго показала этой крикунье.
Её старшая сестра Марлена — на четыре года старше — довольно быстро поняла, что Катарина не справляется. Это, вероятно, спасло Николь жизнь.
У Марлены не было ни своих детей, ни мужа в то время. Она приходила ранним утром, ещё до работы в туристическом агентстве: меняла ночной подгузник, переодевала Николь, готовила бутылочку с кашей. Катарина чаще всего ничего не замечала — она ещё спала. Марлена приходила и днём, делала всё необходимое, а нередко заглядывала ещё раз вечером.
Она хотела во что бы то ни стало не допустить, чтобы органы опеки прознали о происходящем: боялась, что жизнь Катарины рухнет окончательно, если у неё заберут ещё и ребёнка.
Больше полугода каждый день маленькой Николь представлял собой череду торопливого ухода и запущенности.
А потом появился Эрих Цёллер.
Катарина познакомилась с ним в супермаркете — они одновременно потянулись к упаковке горного сыра в холодильной витрине. Эрих работал в архиве городской администрации, отдел жилищного хозяйства. Ему был сорок один год, коренастый, ростом метр семьдесят два — всего на сантиметр выше Катарины.
Всё в Эрихе Цёллере было рыхлым. Живот и обвисшая грудь, дряблые мертвенно-бледные бёдра и вздутые губы, которые он то и дело облизывал. Даже при том, что о вкусах не спорят и представления о красоте у всех разные, едва ли нашлась бы женщина, которая назвала бы Эриха привлекательным — не говоря уж о красивом. Большинство, вероятно, сочло бы его внешность попросту отталкивающей.
Но Катарина Клемент подавила в себе это чувство, потому что существовало нечто более важное: у Эриха Цёллера был стабильный заработок, и он вёл насквозь упорядоченную жизнь.
Через два месяца после встречи у холодильной витрины он переехал к Катарине и взял бразды в свои руки. Николь тогда едва исполнился год.
Катарина знала, что обеспечена — и ребёнок тоже, — и обнаружила, что жизнь с двумя промилле алкоголя в крови невероятно легка и проста. С тех пор её почти невозможно было застать трезвой.
Когда девочка начала говорить, она стала называть Эриха Цёллера папой.
Первый раз, который Николь смогла запомнить, — когда папа своими мясистыми пальцами, причинявшими такую боль, копался в её теле, — случился три года спустя. Что бы он ни делал прежде — она была слишком мала, чтобы память это сохранила.
В пять лет ему перестало хватать пальцев, и он проявил недюжинную изобретательность в подборе предметов, которые пускал в ход. К тому времени он уже показал девочке, что она должна делать с ним, пока он занимался её телом.
Почти не было дня, чтобы он не уводил её куда-нибудь — играть в Большую Тайну.
Большая Тайна — это то, о чём нельзя рассказывать никому. Ни при каких обстоятельствах. И ещё Большая Тайна — это то, от чего нельзя убежать, потому что она — часть жизни.
— Ты ведь знаешь, Ники, — говорил он каждый раз, когда она, дрожа, сидела перед ним, прежде чем он начинал свою Большую Тайну, — ты ведь знаешь, что Большая Тайна кончается только тогда, когда умираешь.
Ники кивала и запоминала.
Потом она каждый раз закрывала глаза и представляла себе прекрасный луг, по которому бежала босиком вместе с мамой. Они играли в догонялки, и мама подхватывала её на руки, когда ловила, и кружила, быстро-быстро, так что волосы летели по ветру. И обе они смеялись громко-громко — так громко, что Николь не слышала собственных рыданий и всхлипов, пока папа, тяжело дыша, был занят ею и своей Большой Тайной.
А потом, когда папа заканчивал и уходил, когда она, плача, сжималась в комок в углу, потому что чувствовала себя такой гадкой, — тогда она знала: луга со смехом не будет, пока есть Большая Тайна. А раз Большая Тайна кончается только со смертью, значит, луга со смехом не будет вообще никогда.
Но Николь и в самом страшном сне не помышляла рассказать кому-нибудь о Большой Тайне. И уж меньше всего — маме.
Зачем? Мама ведь сама хотела, чтобы папа о ней заботился.
В семь лет папа Эрих решил, что его маленькая Ники достаточно взрослая, чтобы посвятить её в последнюю часть Большой Тайны.
Когда эта человеческая гора — тёмная, горячая, потная, нестерпимо пахнущая — неистово задвигалась на ней, Николь не смогла даже представить себе свой луг со смехом. Она была уверена, что наконец-то умирает. От боли. От страха. И оттого что чувствовала себя такой плохой — наверняка она всё сделала неправильно.
Из-за своего страха. Главное — из-за своего страха.
Она не умерла, когда всё закончилось. И знала, что ничего не закончилось. Что всё только начинается.
Смерть, насколько она могла понимать, не таила для Николь никакого ужаса. Когда бы она ни пришла — прежде всего это было бы избавлением от Большой Тайны.
Менкхофф опустил лист, который держал в руках, — должно быть, около десятой страницы, — и застонал. Меня от прочитанного настолько мутило, что казалось: ещё мгновение — и меня вывернет.
— Мне как полицейскому даже думать такое не положено, — сказал Менкхофф, — но я бы хотел подвесить эту тварь за яйца.
— А я бы его держал, пока ты завязываешь узлы, — сказал я. И говорил совершенно серьёзно.
— Вот почему мы в этих чёртовых мерзостях вечно блуждаем в потёмках, Алекс. Потому что мы просто не способны понять, что творится в больных мозгах этих выродков.
Я кивнул.
— Думаю, если бы кто-то действительно смог это понять — он бы от этого сломался.
— Да, наверное. Хочешь граппы?
Я и не осознавал, что хочу граппы,
