Сущность - Арно Штробель

— Ты очень мало знаешь о ней, Алекс.

Он упёрся предплечьями в бёдра и сложил руки между колен.

— У Николь и тогда время от времени бывали… необычные состояния. Случались дни, когда она настолько уходила в себя, что вообще не реагировала, если я к ней обращался. Часто она сидела в своём кресле — оно стояло так, чтобы можно было смотреть в окно. Подтягивала колени к груди, обхватывала их руками и… словно сжималась в комок. Иногда часами тихонько напевала себе под нос.

Он потянулся к бутылке, стоявшей в прозрачном пластиковом кулере, подлил нам обоим и сделал большой глоток.

— Поначалу я несколько раз заговаривал с ней об этом, как только она приходила в… нормальное состояние. Она объясняла, что ничего страшного нет, что ей просто время от времени нужно побыть наедине с собой и своими мыслями. Когда я впервые предложил ей вместе сходить к психотерапевту, она заявила прямо и недвусмысленно: если я ещё хоть раз попытаюсь затащить её к психиатру, она уйдёт. Немедленно.

Он оторвал взгляд от своих рук и посмотрел на меня.

— Я считал это последствием её отношений с тем типом, Алекс. Что мне оставалось делать? Я думал: если она уйдёт, я сойду с ума.

Пауза.

— Думаю, тогда я готов был сделать для неё всё.

Вот оно — снова. Кулак в животе. Он кружил вокруг меня всё это время, готовый в любой момент ударить, вгрызться в нутро.

Он готов был сделать для неё всё…

— Ты, наверное, не поймёшь этого, Алекс, но… это была своего рода зависимость. Я действительно думал, что больше не смогу без неё жить.

Никогда бы я не поверил, что услышу подобные слова из уст Бернда Менкхоффа — человека, которого многие коллеги откровенно побаивались из-за его грубоватого нрава.

— А были ещё какие-нибудь… необычные состояния?

— Нет. Ну… у неё были… серьёзные проблемы с близостью. С физическим контактом. Иногда она даже отталкивала меня, если я пытался её обнять. А в постели… крайне редко. И если уж до этого доходило, она лежала как деревянная — словно просто терпела.

Его глаза снова стали стеклянными.

При всех моих вопросах и сомнениях мне было в эту минуту бесконечно его жаль. Как сильно он, должно быть, любил эту женщину, чтобы всё это принимать и выносить.

— Тогда я был уверен, что такой её сделал Лихнер. Он бил её, и я всегда опасался, что он делал и другие вещи… Об этих медицинских картах я ничего не знал. И понятия не имел, что она лечилась именно у него. Но как бы странно она себя порой ни вела — она была самым чудесным человеком из всех, кого я когда-либо встречал.

Всё, что она делала, имело глубину. В наших отношениях не было ни грамма поверхностности. Она… она была совсем не такой, какой ты, возможно, её видел, Алекс. Как бы это выразить? Большая часть того, что ты в ней знал, было игрой, видимостью. Это была не настоящая Николь — не та, которую знал я.

Он подбирал слова.

— То, чего ты, как посторонний, не мог увидеть, — это…

— Её сущность?

«Вы должны распознать сущность».

Может быть, Лихнер имел в виду Николь? Но чего он этим добивался?

Менкхофф, похоже, вовсе не заметил, что я употребил то самое слово, о котором спрашивал его минутой раньше.

— Как бы там ни было, — невозмутимо продолжил он, — теперь ты, во всяком случае… знаешь о Николь чуть больше. Ну что — начнём?

— Хорошо, — сказал я и поднялся. — Я принесу папки.

По дороге к выходу в моей голове раскручивалась лента, без конца повторявшая одну и ту же фразу:

«Вы должны распознать сущность».

ГЛАВА 43.

23 июля 2009 года, 20:52.

Мы договорились — нет, это было желание Менкхоффа, — что будем изучать отчёты вместе. По первым страницам каждой папки мы быстро отыскали ту, что содержала самые ранние документы.

Менкхофф раздвинул хромированные кольца скоросшивателя, извлёк стопку бумаг и разложил их перед собой на столе. Прочитав первую страницу с окаменевшим лицом, он передал её мне и взялся за следующий лист.

Лихнер записал до мельчайших подробностей всё, что узнал от Николь за бесчисленные сеансы гипноза. Это был кошмар, перенесённый на бумагу.

Значительную часть того, что было здесь зафиксировано, сама Николь знала лишь из рассказов своей тёти, которой когда-то доверилась её мать.

Николь Клемент родилась 12 апреля 1971 года в Мехерних, в Айфеле. Когда после первого вдоха она громогласно возвестила о своём недовольстве этим холодным, ярким, чужим миром, до последнего вдоха её отца оставалось четыре месяца и три дня.

Мать Николь была на шестом месяце беременности, когда Герхард Клемент потерял сознание в мастерской, где работал автомехаником, — прямо во время замены масла. К приезду «скорой» он уже пришёл в себя и, смущённо улыбаясь, объяснял санитарам и врачу, что всё в порядке, они могут ехать, а он только перепачкает красивое белое бельё своим рабочим комбинезоном и замасленными руками.

Однако врач настоял на том, чтобы забрать его на обследование. Обморок был вызван метастазами в мозге, а их источником оказалась десятисантиметровая опухоль в крайне неудачном месте — между сердцем и лёгким.

Проклятые сигареты…

Химиотерапию Герхард Клемент не перенёс совершенно. После нескольких дней, в течение которых он влачил существование скорее мёртвый, чем живой, он решил прекратить лечение и провести оставшееся ему время по-человечески. Его единственным, самым горячим желанием было увидеть свою дочь и провести с ней столько времени, сколько отпущено.

За сто двадцать пять дней, которые он прожил после рождения Николь, почти не было минуты, когда бы он не находился рядом с ней. Не проходило и четверти часа, чтобы он не коснулся её, не провёл нежно своими мозолистыми ладонями по круглым щёчкам. Часами он смотрел на неё с восторгом — пока ещё мог, — и снова и снова прижимал к себе, целовал. Собственную судьбу он словно позабыл.

И судьбу жены — тоже.

Герхард Клемент умер 15 июля 1971 года в возрасте тридцати двух лет. Вместе с ним умер, по всей видимости, единственный светлый период в детстве Николь.

Катарина Клемент, которой тогда исполнилось двадцать шесть, всегда отличалась хрупкой психикой и не справилась с ситуацией. Именно тогда, когда муж нужен был ей больше всего, когда она надеялась на его