Фаза Быстрого Сна (REM) (ЛП) - Фитцек Себастьян
Дыхание Алисé участилось, тело затряслось, словно это она сама лежала в ледяной воде.
Следующие картины сна пронеслись перед глазами, как ускоренная перемотка. Она узнала пёструю пуховую куртку отца — как он набросил её на тело своего четырёхлетнего ребёнка, как тряс девочку, с лицом, искажённым чистым отчаянием.
— Пой со мной! — сказал он, но девочка не знала песни, звучавшей из автомобильного радио.
Глаза Алисé горели под Сомнакуляром — наверняка так же, как глаза девочки во сне, которая, подобно ей самой, старалась не моргать.
Затем отец повернулся к малышке на заднем сиденье и произнёс:
— Ты не должна засыпать!
Вот он. Тот самый. Его последние слова. Их истинный смысл Алисé постигла лишь чуть больше часа назад.
Фраза, определившая всю её жизнь и изуродовавшая её душевный покой. Фраза, породившая главный вопрос её существования — «Кто я?» — и одновременно раздувшая до невообразимых размеров страх докопаться до ответа.
Сердце забилось быстрее, потому что вслед за этим заветом пришёл голый ужас.
Алисé хотела закричать. Хотела, чтобы сон оборвался здесь, чтобы хватило сил сорвать очки с головы. Потому что сейчас это произойдёт. Сейчас ОН придёт.
Кровавый туман.
Она подумала о Нико. О том, что его жизнь держится не только на нитях кокона, в который он замотан, но прежде всего — на ней.
На том, что скрыто во мне!
Демонический паразит? Или первозданная сила, необходимая, чтобы раз и навсегда покончить с кошмаром, ставшим явью?
Алисé крепко сжала веки, чтобы в случае необходимости закрыть глаза быстрее. У неё сохранилось лишь смутное, подавленное воспоминание обо всём этом. Сейчас она увидит то давнее событие как в фильме ужасов. В предельно чётких образах.
Она увидела, как отец яростно говорил что-то Казимиру. Дядя в этом сне был одет в строгий костюм и выглядел внушительно — полная противоположность немощному, неопрятному старику, который, захлёбываясь кровавым кашлем, рассказал ей все эти пугающие вещи.
Они с отцом явно ссорились, бурно жестикулируя. Отец то и дело оборачивался к ней.
Песня Мадонны, звучавшая, по-видимому, по кругу, начала заедать. Слова королевы поп-музыки растягивались, как жвачка, и ноты опускались всё ниже, ниже, ниже…
Алисé увидела, как её четырёхлетнее «я» подалось вперёд на сиденье, чтобы заглянуть в зеркало заднего вида. Что-то было не так с глазом. Девочка тёрла веки, будто они воспалились, а потом, кажется, заметила в зеркале нечто. Алисé знала, что именно.
Существо, заключённое в ней, — оно пыталось продавиться сквозь белок её глаза.
Внезапно девочка обернулась. Алисé тоже увидела.
О Боже!
Тёмная тень надвигалась сзади. Она обволокла машину, заставила её содрогнуться и в конце концов оторвала от земли. Девочка в салоне озиралась в панике — точно так же, как тогда, подо льдом, когда атака шла со всех сторон. Тьма поглотила её во второй раз.
Но тень двинулась дальше — к отелю.
Алисé видела, как Казимир уставился в небо, и как её отца наконец настиг туман — уже не чёрный, а внезапно ставший красным. Как этот туман подхватил его и вздёрнул на несколько метров над землёй. Как проник в него. И как разорвал пополам.
И как его кровь разлетелась мельчайшими капельками, унесёнными ветром, — пока от него не осталось ничего.
Алисé закрыла глаза. И не могла понять, принадлежит ли голос, который она слышала, ещё сну, транслируемому Сомнакуляром, — или кто-то стоял рядом с ней, прямо здесь, в этом зале, и шептал ей на ухо.
Женский голос. И он говорил ей прямо противоположное тому, что когда-то завещал отец:
— Засыпай, малышка. Не борись. Только ты можешь нас спасти.
Нас? Она имеет в виду всех, кому грозит опасность?
Алисé, уже твёрдо уверенная, что соскальзывает в царство снов, отчаянно надеялась, что голос не лжёт, когда произносит:
— Ты должна уснуть, чтобы освободить то, что ты по-настоящему любишь.
Нико!
Она надеялась, что поступает правильно, когда перестаёт бороться со сном и позволяет себе падать — глубже, глубже, ещё глубже, — чтобы высвободить то, что таилось внутри неё.
Смерть? Или спасение?
В последний раз она заколебалась. Подумала, не сорвать ли очки с головы. Но тут её швырнуло вниз — как в воздушной яме при полёте. Разум понёсся с головокружительной скоростью в лифте, устремлённом в бездну, и остановился на этаже с табличкой «REM».
Двери разъехались — и она вывалилась из лифта прямо в свой самый страшный кошмар.
ГЛАВА 67.
Алисé стояла перед зеркалом в ванной комнате. Она вглядывалась в своё отражение, изучала собственное лицо, свои сине-зелёные глаза.
Рядом со зрачком левого глаза, за белком, что-то вздувалось. Большим и указательным пальцами она раздвинула веки, чтобы рассмотреть получше. И в ужасе отшатнулась на шаг — потому что то, что давило изнутри на её глазное яблоко, были руки. Человеческие руки, словно пытавшиеся разорвать глазное яблоко, как резиновую плёнку.
А затем в голове раздался женский голос:
Ты должна меня выпустить! Ты должна наконец меня выпустить!
Давление на левый глаз нарастало — неважно, закрывала она его, держала открытым или моргала. Алисé упёрлась ладонями в глазницу, словно могла вдавить обратно руки, рвущиеся изнутри.
Но вышло наоборот: чем сильнее она давила, тем яростнее нарастал напор изнутри черепа. Жгучая, пронзительная боль вырвала из неё крик. Кровь хлынула по лицу — глазное яблоко лопнуло.
Руки изнутри вцепились в разорванную склеру, раздвинули её и протиснулись сквозь образовавшуюся щель наружу.
Алисé отшатнулась, рухнула и осталась лежать без сознания на холодном кафеле ванной.
ГЛАВА 68.
Её разбудило нечто такое, чего она не слышала, казалось, целую вечность: птичий щебет.
Несколько воробьёв весело и беззаботно соревновались, кто возьмёт самую высокую ноту. А тело её согревали солнечные лучи.
Весна, — подумала Алисé, открывая глаза.
И в самом деле — унылый осенний дождь бесследно исчез. Вместо него бабочки порхали с цветка на цветок здесь, в саду отеля «Де Виль».
Она изумлённо огляделась и обнаружила, что сидит за столиком бистро, накрытым свежей выпечкой и кофе. Несколько таких же столиков стояли под раскрытыми зонтами вокруг фонтана. Все были пусты — кроме её.
— Привет, милая!
Женщина, опустившаяся на стул напротив, улыбнулась ей — лучезарнее солнца на безоблачном небе. Приветливее фиолетовых гортензий на клумбах перед живой изгородью из лавровишни, окаймлявшей гостиничный сад. От неё пахло полевыми цветами — в точности как от луга, на котором они сидели.
— Как ты, Алисé?
Узнать эту женщину не составило труда, хотя выглядела она теперь куда здоровее — без глубоких теней под глазами, с живым румянцем на щеках. Живот беременной исчез. Вместо больничной сорочки на ней было летнее платье с пастельным узором пейсли.
Да, она изменилась, но перед ней, безошибочно узнаваемая, сидела…
— Хелен?
Алисé едва не спросила: «Мама?» — но слово не шло с губ. Рассудок и без того отказывался принимать эту сцену, похожую на сон, хотя по ощущениям сном она не была.
— Можешь называть меня так, если хочешь, — ответила женщина и протянула руку через столик.
Алисé уставилась на тонкие пальцы, но не решилась их коснуться.
— Спасибо, что отпустила меня.
Алисé сделала глоток из кофейной чашки, которую кто-то, очевидно, успел наполнить.
— Значит, папа был прав? Ты… ты не чудовище?
Хелен рассмеялась.
— Нет, не чудовище.
— Но кто… я хочу сказать: что ты тогда?
— А ты как думаешь?
