Покаяние - Кристин Коваль
Однажды утром она встречает у тележки Игнасио, который заказывает мокко-капучино со льдом для дочки и американо для себя. Отвернувшись от кассы, он видит Мартину, и его угрюмое лицо расплывается в улыбке.
– Миссис Дюмон, как ваши дела?
– Хорошо, хорошо. А ваши?
– Это моя дочь Наталия. Она только что ходила к зубному и вот так отмечает – сладким кофе.
Наталия поднимает взгляд от телефона, слегка улыбается и снова смотрит в экран. Ее большие пальцы бешено двигаются, а Игнасио держит ее кофе.
– Она помешана на телефоне, – говорит он. – Извините.
– Ничего, – говорит Мартина. – Подростки все такие.
– Идете на работу?
– Я вышла на пенсию. Странно звучит, да? Как будто я старая.
Игнасио улыбается шире.
– Поздравляю! Пожал бы вам руку, но у меня обе заняты.
– Я сейчас опоздаю. – Наталия дергает его за рукав.
– Еще увидимся, – говорит Мартина. Она делает заказ и отходит в сторону. Игнасио и Наталия, теперь повернувшиеся к ней спиной, идут дальше по Главной улице – вероятно, к школе. Игнасио в форме, с пистолетом в кобуре. Наверное, у него перерыв. Наталия, кажется, постарше Норы – может, она училась в одном классе с Нико, может, они встречались, или делали вместе лабораторную по биологию, или вместе обедали, – и Мартина невольно гадает, что Наталия знает и думает о Нико и Норе, забыли ли уже об этом преступлении, или оно до сих пор возбуждает любопытство, а может, стало еще одним событием, которое теперь живет в прошлом. Даже несмотря на то, что Мартина на пенсии, ей сложно выбросить Нору и Нико из головы, да и нужно ли? Это горе, от которого она не должна отворачиваться – и не станет. Так что она улыбается, встречая Игнасио, собирается сходить в новую галерею Энджи и поздоровается с Дэвидом, если увидит его на тропе у реки.
Джулиан и Маюми в Лоджполе, приехали на целую неделю. Это первый их приезд с тех пор, как они восемь лет назад поженились, и Мартина впервые проводит столько времени с Маюми. Она умная, веселая и подходит Джулиану, и Мартина ее обожает. Маюми разрешает ей потрогать живот, когда ребенок (девочка) пинается, и относится к Мартине как к собственной матери. Она восхитилась кроваткой, которую та поставила в комнате Джулиана, и сказала, что Мартина может нянчиться с ребенком, когда захочет. Мартина еще не рассекретила свой тайный запас игрушек и растущую стопку детской одежды, потому что не хочет отпугнуть Маюми, но в любом случае не похоже, что она из тех слишком уж чувствительных невесток. Мартина просто ждет подходящего момента.
Они пошли на Майнерс-пик, потому что Джулиан вознамерился показать Маюми все места своего детства. Они вышли еще до рассвета, чтобы Маюми посмотрела восход солнца на вершине, и встретятся с Мартиной у кофейной тележки. Джулиан до сих пор не решил проблемы со здоровьем, но сказал, что из-за тремора врачи подозревают у него болезнь Паркинсона, которую можно держать под контролем с помощью лекарств. Вроде бы логично, но что-то в его словах настораживало. Голос у него дрожал – это его всегда выдавало, но обвинять сорокачетырехлетнего сына во лжи было бы контрпродуктивно, поэтому Мартина старается набраться терпения и ждать, пока он сам скажет правду.
Бариста называет ее имя – правда, не «Мартина», а «Мартин», – смотрит на нее, затем на стаканчик и, покраснев, извиняется.
– Ничего страшного, – говорит Мартина. – Я скоро буду бабушкой, – добавляет она, будто это объясняет, почему ей все равно, что ее назвали Мартином, и, взяв три стакана, садится ждать на скамейку. На улице появляются широко улыбающиеся Джулиан и Маюми. Джек, размахивая хвостом, семенит рядом с ними. Они уходят дальше и поднимаются выше, чем Мартина, и Джек каждый вечер валится с ног от усталости, но окно в его душу – это хвост, которым он последние несколько дней виляет не переставая. Мартина быстро фотографирует их вот так, на фоне Главной улицы и пика Сан-Морено: она планирует собрать фотоальбом на память об этой неделе. С рюкзаками за спиной, обутые в трекинговые ботинки, Джулиан и Маюми с виду кажутся местными. Пусть это и не так, пусть они и живут в Нью-Йорке, но их дом и рядом с ней тоже. Это ее сын и ее невестка. У Мартины снова есть семья. «Я скоро буду бабушкой!» Ей не просто хочется рассказать об этом девушке-бариста, она бы кричала это на улице, в супермаркете, в небо – каждую минуту и каждый день.
Прошлым вечером она достала старый мамин фотоальбом. С каждым годом пожелтевшие страницы темнеют, окрашивая даже черно-белые фотографии в ностальгические тона сепии. Альбом разбит по десятилетиям, самые ранние – фотографии девяностых годов из Парижа, где родилась мать ее матери. Это больше похоже на семейное древо, чем на сборник воспоминаний и непостановочных снимков, но Мартине хотелось познакомить Маюми со всей своей семьей. На странице, посвященной сороковым годам, Мартина в крестильной рубашечке вместе с двумя сестрами и двумя братьями; ее самый младший брат появляется на страницах, посвященных пятидесятым, – их мать держит его на руках, растерянно глядя на новокрещенного младенца. Шесть детей – настоящее испытание для материнской любви, подумалось Мартине.
Она долистала до семидесятых – и вот он, Джулиан, улыбается, сидя на коленях у бабушки, и тянется пухлыми пальчиками к ее подбородку с ямочкой. У этих фотографий, уже цветных, а не черно-белых, свой оттенок, свой тон. На Джулиане были горчичного цвета шорты и коричневые гольфы до колен, и у Мартины защемило сердце, когда она пыталась вспомнить, как это было, когда он хватал за подбородок ее и тянул за волосы, как они вместе хохотали или читали на ночь его любимую сказку. Как она целовала его коленку и успокаивала, когда он падал, готовилась с ним к контрольным по правописанию и пекла капкейки ко дню его рождения, болела за него на соревнованиях по лыжам и по футболу. Мартина уже подзабыла, как приятно было слышать крик «Мама!», когда Джулиан ворвался в дом после первого дня в школе. Память бывает жестока, и только старые видеокассеты могут воскресить звук его мальчишеского голоса.
Маюми посмеялась над этой
