Десятая зима - Чжэн Чжи
– Что ты так смотришь?
Цзяоцзяо переспросила в ответ:
– Расстроился?
– Почему расстроился?
– Не притворяйся. Эту пачку салфеток тебе тогда подарила Хуан Шу, ты всегда ее бережно хранил и не хотел ей пользоваться.
– Я совсем забыл.
– Если я спрошу тебя кое-что, сможешь ответить честно? Не волнуйся, обещаю, что не рассержусь.
– Что спросишь?
– Ты очень любил Хуан Шу в детстве?
Я сказал, что тогда был слишком маленьким и ничего не понимал и то, что я испытывал, не было любовью, а любовью были чувства Цинь Ли к Хуан Шу.
Цзяоцзяо перестала улыбаться:
– Так она тебе очень нравилась?
– Угу.
– Это потому, что Хуан Шу красивая?
– И да и нет. Ты же знаешь, что красота – не главное ее преимущество.
Цзяоцзяо помолчала несколько секунд, а затем спросила:
– Ты когда-нибудь признавался Хуан Шу в любви втайне от нас?
– Ты закончишь допрос?
– Скажи мне сейчас!
– Нет.
– Не верю.
– Это правда. Сначала я чувствовал себя неполноценным по сравнению с ней, а потом понял, какое чувство между Цинь Ли и Хуан Шу, и у меня никогда не было возможности упомянуть о своем.
Цзяоцзяо не сдавалась:
– И ты ни разу даже не подал ей знак, что твое отношение к ней выходит за рамки дружбы? Это так скучно и неинтересно…
Я прекрасно понимал, что она меня провоцирует, и знал, что любая девушка, которая задает подобный вопрос и утверждает, что она не рассердится, каким бы ни был ответ, лжет. Но в этот момент чья-то рука всколыхнула прошлое на дне моего сердца. Я думал сохранить эту тайну до конца жизни, но мне вдруг невольно захотелось, чтобы кто-то другой узнал ее и понял меня. Я снова открыл коробку из-под печенья и вытащил со дна кассету. Цзяоцзяо спросила:
– Что это? Признание, которое ты записал для Хуан Шу?
– Ну вот еще… Там девять песен. Пять песен на стороне А, четыре на стороне Б.
Цзяоцзяо взяла кассету в руки, посмотрела на нее и спросила:
– Какие на ней песни?
– Помнишь, Хуан Шу всегда говорила, что хочет изучать английский вместе с нами, поэтому я хотел подарить ей кассету с девятью песнями на английском. В то время это были все мои любимые песни, и это был мой способ сказать ей что-то.
– Не могу поверить, что ты был таким романтиком… Ко мне ты так не относился.
В моем сердце будто открылся секретный замок. Я сам их пересчитал. Первая песня была Hero, вторая – I Do It For You, третья – The Shape of My Heart. Я не мог вспомнить, какие песни были в середине, а последней была LUV Трэвиса.
– На пленку же можно записать десять песен? – спросила Цзяоцзяо. – Почему на стороне Б место последней песни пустует?
– Я сделал это специально. Отдавая ее Хуан Шу, я вложил туда тексты песен, которые сам записал от руки. Я сказал ей, что ей не нужно отвечать мне сразу после прослушивания. Нужно просто выбрать песню, которая выражает ее чувства, записать ее и отдать мне.
– И десятая песня – та, что записала Хуан Шу?
– Нет.
– Почему?
– Она не взяла ее.
– Она рассердилась на тебя из-за несчастного случая с Цинь Ли?
– Угу. Она узнала об этом еще до записи, а когда я хотел отдать ей кассету, мы виделись в последний раз.
Мои глаза заныли, и я не смог сдержать слезы. Цзяоцзяо подошла, взяла мою голову и прижала ее к груди, плача и говоря:
– Я понимаю, я все понимаю…
– Я недостоин быть их другом.
– Это не только твоя вина, мы все неправы.
– Знаешь, что сказала мне Хуан Шу в конце? – спросил я, уткнувшись в грудь Цзяоцзяо. – Она сказала, что они с Цинь Ли отличаются от нас, они должны быть опорой друг для друга; она сказала, что оставит свои тело и сердце нетронутыми для Цинь Ли и готова ждать, пока тот вырастет. Но тогда я не был в этом уверен; я думал, что она специально так говорит, чтобы задеть меня и отомстить. Я сказал, что я такой же, как они, я тоже ребенок, выросший в бедной семье, у меня не было счастливого детства, я чувствую себя неполноценным.
Я никак не мог унять слезы. Цзяоцзяо вытерла их последним клочком салфетки из пачки и спросила:
– Что тебе ответила Хуан Шу?
– Она сказала: «Нет, ты не такой. У вас всех есть полноценная семья».
Расплакавшись, Цзяоцзяо сказала, что хочет послушать песни на кассетах. Я сказал:
– Я потерял свой плеер.
– У меня есть.
Она пошла в спальню и вернулась, держа в руках тот самый «Сони Уокмен», которым я пользовался тогда, только – на удивление – новый. В другой руке Цзяоцзяо держала коричневый бумажный пакет. Прежде чем я успел спросить, она сказала:
– Я купила тебе «Уокмен» в подарок, но ты уже купил точно такой же. К тому же я, кажется, тогда на тебя за что-то обиделась, поэтому так и не отдала его.
– А что в пакете?
– Тот секрет, которым мы с тобой обменялись.
Когда она вытащила пеструю тетрадь в твердом переплете, я узнал ее с первого взгляда. Это был дневник, который Цинь Ли и Хуан Шу вели вместе, когда учились в средней школе. Я удивленно спросил:
– Откуда это у тебя?
– Отец с коллегами нашли его в комнате Цинь Ли. Отец заметил, что на первой странице была групповая фотография нас пятерых, поэтому он тайком спрятал ее. Спросил, нужна ли она мне, и я ее оставила.
– Ты когда-нибудь открывала ее?
– Нет. Хочешь прочесть?
– Не знаю. У меня нет права на это.
– И у меня тоже.
– Там написано о нас пятерых?
– Возможно.
– На самом деле нам стоит спросить и Гао Лэя. В конце концов, он тоже часть нашей компании.
– Угу. Может, нам троим проголосовать? Если мы все решимся открыть и прочесть дневник, то будем читать вместе.
Цзяоцзяо вставила кассету в свой плеер, и мы тихо слушали с первой дорожки на стороне А до девятой на стороне Б. Я пролистал пожелтевшие листки бумаги, куда своим детским почерком переписал тексты всех девяти песен на китайском и английском. Последняя песня, LUV, была
