Собеседование - Крис Юэн
– Черт.
Кровотечение усиливалось, по полу растекались алые капли. Засунув ключи в нагрудный карман блузки, я поспешила к выходу, чтобы в сотый раз подергать двери, и, удостоверившись, что они по-прежнему закрыты, зашла за стойку приемной.
Я давно заприметила аптечку в одном из железных шкафчиков и теперь распахнула ее, чтобы обработать порезы на руках антисептическими салфетками. Некоторые из них выглядели серьезнее прочих и, возможно, потребуют наложения швов. Остальные ныли и кровоточили, но не больше. Я закрыла тыльную сторону ладони салфеткой и перевязала бинтом, затянув концы зубами.
Делай что-нибудь. Спасай Люка.
Я бросилась обратно и, заложив вираж вокруг разделительной стенки, увидела Рауля, осевшего в кресле в противоположном конце офиса, рядом с огромными окнами.
Булавочные уколы света были разбросаны по темному городу позади него, а их отражения растекались блестящими мазками по Темзе. Одинокий маячок мигал красным на верхушке электростанции Баттерси.
Я посмотрела в глаза отражению Рауля. Два пустых тоннеля. Его голова бессильно свесилась на бок.
Я сделала вдох и посмотрела на него.
Впервые вижу труп. Когда сначала умерла мама, а потом папа, мы с Люком решили, что ни на одно из тел смотреть не будем. А Марка у меня забрали так, что, конечно, с телом невозможно было попрощаться.
Теперь я этому почти радовалась.
Кожа Рауля стала сероватого оттенка. Губы – странно прозрачными. То, что произошло с его головой, было… чудовищно.
– Мне ужасно… – сказала я ему. – …ужасно, ужасно жаль.
Его правая рука была вытянута через подлокотник кресла, пальцы разжаты. Он будто пытался дотянуться до чего-то или прикоснуться к жене и дочери в последний раз.
Я присела рядом с ним на корточки. До меня донесся запах воска для волос. На одном из рабочих ботинок развязался шнурок.
– Прости меня, Рауль.
Я начала с нагрудного кармана. На нем была нашивка с именем. Я нащупала и достала свернутую бумажку, старую и истрепанную. Ничего важного – давний выцветший чек, который тысячу раз постирали вместе с одеждой.
Следом я обыскала карманы брюк. В правом лежал носовой платок. До левого было труднее добраться, но когда я это сделала, морщась от собственной бесцеремонности, то обнаружила его кошелек из потертой ткани оливкового цвета, на липучке. Я осторожно вытащила его. Еще раз заглянула ему в лицо – будто спрашивала разрешения – и, дернув за липучку, раскрыла.
В пластиковом кармашке лежала еще одна фотография его жены. Это заставило меня остановиться. На фотографии были они вдвоем, и по замятым линиям и по их молодым лицам я поняла, что снимку много лет, может быть, почти столько же, сколько их отношениям. Она целовала его в щеку, он улыбался до ушей. Волосы у нее были длиннее, а его лицо – у́же, чем сейчас. Снялись они, похоже, в фотобудке.
Я продолжила обыск.
В заднем отделении кошелька лежала карточка донора. Она тоже произвела на меня впечатление. От Люка я знала, что многие его пациенты умирали, годами ожидая органов, которые так и не появлялись. В последнее время он много говорил об одной пациентке, Анне, боялся, что и с ней произойдет то же самое.
Наверное, оттого, что в детстве у меня был порок сердца, мне всегда казалось, что нет ничего благороднее стремления помогать людям – совершенно чужим, тяжелобольным людям. Рауль решил, что поможет им. Он предпринял необходимые меры. Но от Люка я знала, что если не выберусь отсюда в ближайшее время, то велика вероятность, что к тому моменту, как его органами можно будет воспользоваться, от них уже не будет никакой пользы.
Я мягко сжала его руку – она уже была на ощупь как сырая глина – и продолжила изучать содержимое кошелька. Я обнаружила: банковские и скидочные карты, просроченный абонемент фитнес-клуба и недействительный билет на поезд, а также банкноту в двадцать фунтов и горсть мелочи.
Пропуск я не нашла. Не нашла ничего, что могло бы помочь мне выбраться из офиса или позвать на помощь.
Я выпрямилась и, обхватив его руками, мягко наклонила на себя, чтобы проверить задние карманы, но в них оказалось пусто. Опуская его обратно в кресло, я задела резинку, прицепленную к шлевке его пояса. Я вспомнила, что уже видела ее. Когда он открыл мне дверь пропуском, висевшем на ней.
Но теперь там ничего не висело, она была перерезана почти у самой шлевки. Похоже, резали ножом.
73
Пятница, 21:50
Я отошла от Рауля, придерживая пораненную руку. Все тело чесалось, как будто у меня началась крапивница. Чесались ноги, чесались руки. Я чувствовала, как опухают язык и горло. Грудь сдавило или мне показалось?
Я вспомнила про яд. Вдруг у меня не осталось времени?
Соберись и действуй.
Я огляделась. Вот Рауль, вот город за окном. Вот то место, где будет тренажерный зал, вот дверь на пожарную лестницу, вот принтер, которым я ее таранила.
Я направилась к пожарному выходу. Внезапно мне показалось, будто пол перевернулся и мне нужно было карабкаться под крутым углом. Потом пол рухнул обратно, и я замерла в испуге на несколько секунд, чтобы прийти в себя.
Потихоньку-потихоньку. Соберись. Все с тобой будет хорошо.
Я расставила ноги пошире, устремила взгляд на пожарный выход и пошла к нему. Я надавила на поручень, установленный посередине двери. Дверь по-прежнему не открывалась. То, что подпирало ее с другой стороны, никуда не делось. И по-прежнему не сдвигалось.
Я развернулась и со злости треснула кулаком по принтеру.
А потом уставилась на него. Петли провода лежали у моих ног. Я схватила вилку и воткнула ее в розетку на стене. Выпрямилась и чуть не потеряла сознание. В ушах звенело.
Ну же.
Принтер жизнерадостно пропел две ноты. Я встряхнулась, в глазах прояснилось, звон в ушах притих. Сенсорная панель принтера засветилась бледно-голубым. В глубине его загудело и зажужжало. Внизу панели шла бегущая строка:
Копировать.
Сканировать.
Печать фотографий.
Факс.
Я уже много лет никому не посылала факсы. А кто посылал? Но я знала, что некоторые компании на всякий случай не отключали у себя эту опцию.
Отключил ли Edge?
Хороший вопрос.
Факс нельзя послать, если не работает телефон.
