Развелась, открыла, отравила (почти) - Зоя Берг
Садимся. Маша пристраивает телефон к вазочке под видом «просто положила». Я делаю вид, что не замечаю. Сорокина садится напротив. Складывает руки. Смотрит на меня с той самой гирляндой в глазах, что была у нее в прошлый раз: сочувствие, злорадство, сочувствие, злорадство.
— Ты пришла спросить, не я ли это, — говорит она.
— Пришла поговорить, — смягчаю.
— Верочка. Мне семьдесят два года. Я умею читать между строк.
— Хорошо, — говорю. — Не вы ли это?
— Нет, — говорит Сорокина.
— На банкете вы сказали, что не ели торт.
Она смотрит в свою чашку. Потом за окно. Потом — на меня.
— Сказала, — говорит.
— Это правда?
Молчит. Вздыхает. Опять молчит. Я жду.
— Не совсем, — говорит она наконец.
Зинаида Петровна щурится.
— Ела, — говорит Сорокина — ровно, без интонаций, как человек, которому неприятно, но который решил говорить. — Официант разносил по гостям. Я взяла кусочек. Маленький, — пожимает плечами. — Профессиональный рефлекс. Кондитер не может не попробовать чужое тесто.
— И как? — спрашиваю.
Она смотрит на меня. И я вижу в ее взгляде борьбу между гордостью и честностью, и… честность с небольшим преимуществом побеждает.
— Хороший торт, — говорит она. — Крем правильный. Меренга, правда, чуть пережжена, но это мелочь.
— Спасибо, — говорю осторожно.
— Мне тоже плохо было, — вздыхает она. — К утру прошло. Я крепкая.
— Зачем же вы сказали, что не ели? — вздыхаю в ответ.
— Подумала: раз я — не отравительница — нечего и признаваться, что ела. Только лишние вопросы.
— Это важно для следствия, Людмила Степановна.
— Теперь вижу, — говорит она.
Зинаида Петровна встает, молча идет к прилавку, возвращается с подносом, на котором чашки и чайник чая. И все это по-хозяйски, как будто она тут у себя. Сорокина таращится на это представление, но ничего не говорит.
— Хорошо, — говорю. — Если не вы — то кто?
Сорокина оборачивается к окну. Смотрит куда-то на улицу — или сквозь нее.
— Лось, — говорит.
— Виктор Семенович?
— Он самый, — она складывает руки на столе. — Верочка, его на банкет не звали. Я знаю точно — Людочка из мэрии мне списки показывала. И я прихожу на все мероприятия первой, — говорит Сорокина с достоинством человека, который считает это добродетелью. — Всегда. И тут пришла — смотрю: Лось выходит из служебного коридора. Там, где кухня. Понимаешь?
— Вы уверены, что это был служебный коридор?
— Я в этом ресторане каждую неделю ужинаю! Я знаю, где какая дверь.
Маша у вазочки перестает дышать.
— И вы не спросили его — что он там делал? — говорю.
— Нет, милая, — она качает головой. — Подумала, может он просто на банкет через служебных вход пытается попасть… А потом… Ну после всей это ужасной трагедии, я все размышляла — а что же он там делал?
— Зачем Лосю травить мой торт? — говорю медленно.
Сорокина смотрит на меня с таким выражением, как будто я спросила что-то очевидное.
— Он ненавидит кондитерские, — говорит она просто. — Все. Мою, твою, пекарню у вокзала. Пишет жалобы, ходит с петициями, выступает на собраниях. Говорит — сахар это яд, ваниль отпугивает белок, упаковка засоряет природу, — протягивает руку и аккуратно касается моего запястья. — Верочка, он хочет, чтобы в Сосновце не было ни одной кондитерской. Принципиально.
— Он хочет вас всех закрыть, — ахает Зинаида Петровна.
— Да, Зина! Представляешь какое коварство!
Мы сидим. Молчим. Потом я встаю.
— Спасибо, Людмила Степановна, вы нам очень помогли.
— Ну что ты, Верочка! Мы — кондитеры — всегда должны быть заодно. Да, Зина?
— Я не кондитер, — отрезает наша железная леди.
— Еще какой! — не сдается Сорокина. — Твои эклеры у меня самые популярные…
Зинаида Петровна смотрит на нее. И ее лицо — совсем чуть-чуть — меняется.
— Ты их печешь, — шепчет.
— Двадцать три года, — говорит Сорокина. — Возьмешь парочку?
Мы идем по улице — я, Зинаида Петровна с коробкой и Маша, которая молчит уже целых две минуты, что для нее является личным рекордом.
— Зинаида Петровна, — говорю наконец. — Из-за чего вы поссорились с Сорокиной двадцать три года назад?
Опускает глаза, качает головой, потом поднимает взгляд на меня.
— Из-за рецепта заварного крема, — говорит она.
— Серьезно?
— Верочка, — на лице появляется улыбка. — Она не признавала, что мой рецепт лучше. Но вот теперь...., - глаза Зинаиды Петровны блестят.
Маша открывает рот.
— Нет, — говорю я.
Она закрывает.
Нормальный город.
Совершенно нормальный.
Глава 5. Белки здесь ни при чем
— Верочка, — говорит Зинаида Петровна, пока мы идем обратно от Сорокиной, — надо поговорить с Виктором Семеновичем.
— Он скажет, что не виноват.
— Все так говорят, — соглашается она. — Но одни говорят и краснеют. Другие говорят и смотрят в глаза. Мне важно посмотреть.
Маша уже строчит что-то в телефоне.
— Маша, — говорю.
— Это личное, — говорит она, не поднимая глаз.
Виктор Семенович Лосев живет в пяти минутах ходьбы — маленький дом с большим палисадником, в котором что-то всегда цветет. Забор увешан табличками: «Стоп пестицидам», «Пчелы — наши друзья», «Нет точечной застройке», «Органика — это выбор», и почему-то «С днем рождения, Семеныч» — последняя, судя по виду, висит лет пять.
Заходим в калитку.
Лось появляется из глубины палисадника — в майке с надписью «Зеленый Сосновец», старых шортах и резиновых сапогах. Июнь, жара, огород. В руках лопата. Видит нас троих. Видит телефон в руках Маши.
— Снимать не разрешаю.
— Я просто держу, — говорит Маша.
— Держи в кармане.
Маша убирает. Но выражение лица у нее такое, что я подозреваю — она переключилась на какой-то другой режим съемки, о котором я не знаю и знать не хочу.
— Значит, расследуете, — говорит Лось. И в голосе нет вопроса, есть констатация.
— Виктор Семенович, — говорю, — вы были на банкете у мэра.
— Был.
— Вас не приглашали.
Таращится. Я жду.
— Не приглашали, — соглашается он наконец.
— И тем не менее пришли.
— Я по делу пришел, — он смотрит на меня без смущения, как человек, убежденный в своей правоте настолько, что смущаться ему попросту незачем. — Шеф-повару петицию нес. Про муку. Их поставщик — крупный производитель, а там пестициды, ГМО, все что хочешь. Я уже два года пытаюсь достучаться.
— В служебный вход зашли?
— В служебный. Нина-посудомойка, открыла. Я хотел оставить петицию на столе, но потом решил пойти в зал — отдать лично.
— Все? — говорю.
— Все.
Зинаида Петровна молчит секунду. Потом — тем самым голосом:
— Виктор Семенович. А вы торт ели?
— Нет!
— А почему?
— Потому что там ваниль! Я понюхал! И понял. А я ваниль — принципиально! Вы знаете, что белки не выносят запах
