Покаяние - Кристин Коваль
– Я живу в противоположном от вас конце города, около кладбища. Я там гуляю по утрам с Джеком, моей собакой.
Тишина.
– Иногда я вижу сов. Вчера вечером, когда я возвращалась с прогулки, у меня на крыше сидел виргинский филин. – Мартина находит в телефоне фотографию и увеличивает, чтобы Нора могла рассмотреть на карнизе сову, частично скрытую ветвями тополя, который возвышается над ее домом.
Нора отстраняется и закрывает глаза, и Мартина убирает телефон.
– Мне жаль, – говорит она, и эти слова больше не пустые. Она накрывает ладонь Норы своей. – Это будет непросто.
– Полиция забрала кое-какие вещи, – говорит Дэвид, – и нам пока нельзя заходить в их комнаты. Они попозже приедут, чтобы еще раз все осмотреть. Мой пистолет они тоже забрали.
Он распахивает дверь в спальню Нико и, не заходя туда, наклоняется вперед. На кровати нет постельного белья, на матрасе, каркасе и на полу – пятна, оставшиеся от совершённого ночью жестокого преступления. Будь Нико девочкой, засохшие красные пятна на белом матрасе могли бы быть менструальной кровью, символом нормального жизненного цикла, а не свидетельством преждевременной кончины. В остальном в комнате порядок, книги на своих местах, ящики комода задвинуты.
– Нико был в постели, когда… Когда все случилось. – Голос Энджи прерывается, и она смотрит на ковер в коридоре. Дэвид не делает ни одного движения, чтобы утешить ее, не берет за руку, не гладит по спине. Он либо стоически держится, либо ошеломлен, и Мартина, которая и сама несколько ошеломлена, смущенно отводит взгляд и осматривает спальню.
Типичная комната четырнадцатилетнего мальчишки: на одной стене – постер с «Феррари», еще один – с лыжником, и футболка Месси. Но на верхней книжной полке – целый ряд старых мягких игрушек, все в виде птиц: попугай всех цветов радуги, страус, чья плюшевая шея не хочет держаться прямо, закутанный в американский флаг белоголовый орлан. Другие птицы, уже двухмерные, сидят на изображенном на стене дереве. Его покрытые корой конечности, окруженные зелеными листьями, тянутся от ствола и забираются на потолок и соседние стены. На ветках сидят целые птичьи семьи, в свитых из палочек гнездах зияют раскрытые клювики птенцов, которые надеются, что туда упадет нарисованный червяк. В голубом небе порхает колибри, вместо крыльев – лишь легкий намек, кисть художника едва запечатлела их непрерывное движение. На верхушке дерева – бесформенная сова. Теперь Мартина понимает, почему Нора так отреагировала на фото.
– Нико любил птиц?
Дэвид кивает.
– С детства, с тех пор как начал смотреть «Улицу Сезам». Большая Птица, помните? Когда он научился читать, то брал в библиотеке все книги о птицах. Мы думали, он это перерастет, но в конце концов он стал увлекаться хищными птицами, потому что один раз катался на лыжах на горе, которая так и называется – Хищные птицы. Он копил на лагерь, где занимаются соколиной охотой, хотел поехать следующим летом.
– Энджи, у тебя прекрасно получилось, – говорит Мартина. В старших классах Энджи отлично рисовала, и Мартина слышала, что она даже выиграла стипендию в Род-Айлендскую школу дизайна, а после выпуска работала в галерее в Сохо.
– Нора тоже помогала, – говорит Дэвид. – Пыталась, по крайней мере.
Энджи сжимает зубы.
– Это дерево я нарисовала для Нико, когда он был маленьким, а потом каждый год на его день рождения дорисовывала. Когда ему исполнилось четырнадцать, я нарисовала сокола, но однажды, когда я повезла Нико к врачу, Нора пробралась сюда и попыталась сделать его покрупнее. В итоге он стал выглядеть как непонятно что, и я временно превратила его в сову. Обещала Нико, что перерисую его, когда будет время.
– Она просто хотела помочь. Если бы ты разрешила, когда она спрашивала, ничего бы не случилось, – бормочет Дэвид. Энджи сверкает на него глазами, и он поворачивается к Мартине. – Нора тоже любила рисовать. То есть любит. Она любит рисовать.
– И она любила Нико, – говорит Энджи. – Это все какой-то бред.
– Можно мне посмотреть комнату Норы? Вдруг там есть что-то, что пригодится для защиты.
Энджи смотрит в коридор, но ее глаза остекленели, помутнели и уставились в никуда, как будто она вообще не здесь.
– Она любила Нико, – повторяет Энджи.
Дэвид поворачивается, открывает дверь в расположенную напротив спальню Норы и снова останавливается на пороге: путь ему преграждает лента.
– Сюда входить тоже нельзя.
Комната Норы совсем не такая, как у Нико. На полу, рядом с незаправленной кроватью, валяется скомканное одеяло. Стены и боковые стенки небольшого комода завешаны рисунками и набросками, в основном с видами рек и гор, из открытых ящиков свисают футболки и джинсы, как будто здесь разорвалась начиненная одеждой бомба. Мусорную корзину переполняют смятые бумажки, банки из-под газировки и пустые пакеты из «Беас маркет».
– Она не любит убираться, – говорит Дэвид.
Мартина кивает.
– Как и все подростки.
– У нее в комнате я ничего не нарисовала, потому что, когда она родилась, у меня стало двое детей, – говорит Энджи, складывая руки на груди. Ее лишенный эмоций голос не вяжется с оборонительной позой. – Времени рисовать не было. И она с самого детства просила вешать на стены свои рисунки.
– Ее планшет и телефон забрали, все вещи из рюкзака тоже. Но ее кисти и краски здесь. – Дэвид показывает на книжную полку в углу.
– Когда закончится первоначальный этап расследования, я бы хотела вернуться и тщательнее все здесь осмотреть, – говорит Мартина.
– Хотите чаю? – спрашивает Дэвид. Он берет Энджи за локоть и подталкивает к кухне.
– Можем поговорить о Нико, пока чай заваривается, – говорит Энджи.
«О Норе, – думает Мартина. – Мы можем поговорить о Норе. О том ребенке, который у тебя остался. О дочери, которую меня наняли защищать».
Пока Дэвид кипятит воду, Энджи и Мартина смотрят в окно на тополь, чьи ветви сплошь покрыты золотистыми листьями, скукоженными и темными по краям, – настоящее дерево с настоящими птицами. С двух ветвей свисают наполненные семечками кормушки, куда устремляются дрозды и синицы, а потом, вспугнутые вороном, облетают их стороной.
– Это было любимое место Нико – здесь, а не перед «Иксбоксом». Здесь он делал уроки, отвлекался на птиц. – Дэвид протягивает Мартине и Энджи дымящиеся кружки, и все садятся за дубовый кухонный стол. Его поверхность покрыта царапинами и вмятинами, а в одном из углов вытравлено имя Энджи. Это стол из детства, доставшийся ей от матери, Ливии, тот самый стол в той самой кухне, где Мартина и Ливия обычно сидели и пили кофе, когда еще были
