Люблю, мама - Илиана Ксандер
Пять минут спустя у меня начинает ломить шею. Глаза покалывает от пристального всматривания, а в душе зарождается неприятное предчувствие. Письмо и страница в рамке написаны одним почерком.
Вздыхаю.
Все равно это не доказывает, что письмо от мамы.
Причем самое любопытное не в его содержании, а в последней фразе:
Теперь этот секрет будет твоим.
1[2]
4
– Считаешь, оно настоящее? – спрашивает ЭйДжей, возвращая мне письмо. Он вытаскивает из кармана самокрутку и закуривает.
Мы сидим в беседке возле пруда, прячущегося в лесу на расстоянии короткой прогулки от дома моих родителей. На вечеринке в доме мы провели ровно час. Это на час дольше, чем мне хотелось бы; никто и внимания не обратил, когда мы сбежали.
– Почерк совпадает, я же тебе сказала.
ЭйДжей делает затяжку и передает самокрутку мне.
– И звучит очень похоже на них, – добавляю я. – Моих родителей.
Уже ночь. В тусклом свете фонариков на солнечных батарейках, развешенных по углам беседки, мне видны лишь выступающие скулы ЭйДжея и его выпяченные губы, когда он выпускает облачко дыма и откидывается на спинку скамейки, забрасывая руки за голову. У него красивый профиль. Каким-то образом он перестал быть неуклюжим ботаном, с которым я познакомилась несколько лет назад. На нем кеды «Конверс», джинсы и черное худи – из тех, что когда-то смотрелись на нем как мусорный мешок, а теперь кажутся сексуальными. Хотя мне, наверное, не стоит использовать это слово в отношении лучшего друга.
– Странная у тебя почта, ничего не скажешь, – задумчиво произносит он. – Ну да ладно. Может, оно ничего и не значит.
– А вдруг это намек?
ЭйДжей поворачивается ко мне:
– На что намек-то? История любви твоих родителей началась с одноразового перепихона, Снарки. Не сказать, чтобы это было открытие тысячелетия.
– Да господи боже! – фыркаю я. – Это все, что ты там увидел? Я говорю про эту женщину.
– Какую женщину? – ЭйДжей пожимает плечами. – Имени в письме нет. Какой вывод ты должна сделать? Можешь спросить отца.
И правда, я могла бы попытаться вытянуть из него кое-какую информацию – теперь, когда мамы нет. Мне всегда казалось, что она караулит его как ястреб, следит за каждым его словом, особенно когда он пьян.
– Спросить у него что? – интересуюсь я.
– Вот именно. Письмо слишком туманное. Похоже на вступление к…
– К чему?
– Сам не знаю.
У меня столько вопросов. Когда она написала мне? Месяцы назад? Незадолго до смерти?
– Почему я получила только это? Это! – Трясу страницами в воздухе. – Где остальное?
– Может, нет никакого остального.
– Она упоминает парней, которые что-то с ней сделали.
– Наверное, начала писать историю и тут. ну… сама понимаешь.
Он не говорит этого вслух, но я понимаю, что речь о несчастном случае. Люди так тщательно выбирают слова. Она умерла – все очень просто.
Тем не менее у меня сжимается сердце, и я пытаюсь сосредоточиться на подозрительном письме, чтобы отогнать мрачные мысли.
Я чувствую, что ЭйДжей на меня смотрит. Поворачиваю голову и встречаюсь с его задумчивым взглядом.
– Чего?
Его взгляд смягчается.
– Кенз, по-моему, ты замещаешь горевание какими-то загадками, которые пытаешься высосать из обычного письма от фаната. Может, кто-то просто шутит над тобой.
Обескураженная, я молчу. Набрасываю на голову капюшон, откидываюсь на спинку скамейки и затягиваюсь.
Мне нравятся такие моменты с ЭйДжеем. Нравится, когда он зовет меня Кензи или Кенз. Так я понимаю, что он говорит серьезно или беспокоится. Прозвище Снарки он придумал, когда мы только подружились. Оно приклеилось, и я его не виню. Со мной и правда нелегко[3]. Отец говорит, это у меня от мамы.
– Каково оно вообще? – спрашивает ЭйДжей после паузы.
– Каково что?
– Жить без нее.
Я пожимаю плечами. Он знает, что мы с мамой не были близки. Нашу семейку не назовешь счастливой, и все из-за нее.
Моя мать была 1) «сукой», по мнению отцовской родни; 2) «непростой личностью», по мнению отца; 3) «гениальной писательницей», по мнению литературного мира; 4) «королевой», по мнению ее фанатов. Она часами сидела в своих группах в соцсетях, раздавала подписанные экземпляры своих книг благотворительным фондам по всему миру. С поклонниками она обращалась куда лучше, чем со мной. И морально поддерживала тоже в первую очередь их, а не меня.
Я пока что не выдающаяся писательница, но я стараюсь. Мне нравится писать. Когда я решила подать рассказ на конкурс в колледже, мама первая его прочла. И пожала плечами. «Тебе еще многому предстоит научиться, милая». Вечно это «милая»! Ненавижу. Никакой помощи, никаких подсказок. Она просто вернула мне рассказ, как будто помогать мне с редактурой было ниже ее достоинства.
Я завоевала первое место – без ее помощи – и отметила это, напившись в хлам в компании ЭйДжея. Профессор Сальма – она преподает писательское мастерство – сказала, что у меня есть будущее.
Мама ограничилась снисходительной улыбкой и холодным «поздравляю», после чего опубликовала в соцсетях пост: мол, она гордится мной и надеется, что однажды я последую по ее стопам. «Последую»… Как будто мне навеки суждено оставаться на вторых ролях.
Наплевать.
Так вот, значит, мама. Сука со сложным характером и блестящим дарованием, медиаперсона с обманчивым имиджем. Была. Я могла бы написать панегирик в ее честь, чтобы впечатлить литературное сообщество, но после того как нашли ее тело, у меня как будто закончились слова.
Так продолжается до сих пор: я не знаю, как осмыслить тот факт, что мне ее не хватает, и чем заполнить внезапно образовавшуюся пустоту в моей жизни. Тем не менее я не скорблю. Мне так не кажется. И нет никого, кроме ЭйДжея, кому я могла бы рассказать, что я скучаю по ней, но не оплакиваю ее смерть. Это плохо. Нельзя так говорить про свою мать.
– Мой отец поругался с каким-то мужчиной на похоронах, – говорю я ЭйДжею.
– И драка была?
– Нет. Просто разговор на повышенных тонах. Отец назвал его мешком дерьма. А тот парень его – малышом Бенни.
Эй Джей ахает:
