Парень из Южного Централа - Zutae
Вошёл в дом. Внутри было тесно, но чисто. Старый телевизор «Сильвания» показывал местные новости Лос-Анджелеса. На экране — репортаж о стрельбе в Инглвуде: двое убитых, подозреваемые скрылись. Ведущая с серьёзным лицом говорила о «росте преступности в южных районах». На стенах — фотографии в рамках. Джей в боксёрских перчатках, лет двенадцать, с гордой улыбкой. Шанель на выпускном в начальной школе, в белом платье. Мэри в молодости, с букетом цветов, красивая и полная надежд. Карл в армейской форме — он служил в морской пехоте.
За столом уже сидел Карл, ковыряясь в тарелке с бобами. Он поднял на меня глаза, кивнул и снова уткнулся в еду.
— Явился, — буркнул он, не поднимая головы. — Думал, ты уже забыл, как мы выглядим. Раз теперь в белом раю обитаешь, где улицы моют с шампунем.
Я снял куртку, повесил на спинку стула и сел напротив него, чувствуя, как старый деревянный пол поскрипывает под ногами.
— Не забыл, — ответил я ровно, глядя ему в глаза. — Просто дел по горло. Колледж, тренировки, бумажная волокита с грантом.
Карл хмыкнул и ткнул вилкой в мою сторону, словно обвинителем в суде.
— Бумаги у него. Смотри, сынок, от этих бумаг у людей геморрой случается в самых неожиданных местах. А у тебя и так задница — сплошной геморрой, если верить полицейским сводкам с твоим участием. Лучше бы ты, как я, машины чинил. Под капот залез — гайку закрутил — всё понятно, всё по-честному. А в твоих бумагах сам сатана ногу сломит и заплачет горючими слезами.
«Ага, — подумал я, — интернациональная мудрость отцов: "Зачем тебе универ, иди на завод, там коллектив и стабильность". Хоть в Уоттсе, хоть в России — одна и та же заезженная пластинка».
— Пап! — вмешалась Шанель, плюхаясь на стул рядом со мной и сверкая глазами из-под очков. — Джей на стипендии. Он учится! Это важно! Он станет чемпионом и заработает кучу денег. И тогда мы купим новую машину, а ты перестанешь ворчать хотя бы на полчаса в день!
— Важно, — передразнил Карл, но уже беззлобно, скорее по привычке. Он махнул рукой. — Ладно, ешь давай. Тётя Клара старалась, не обижай женщину. Она и так на нас смотрит, как на стадо бездельников.
Мэри поставила передо мной тарелку. Бобы выглядели внушительно — как маленькие чёрные ядра в густом, ароматном соусе, источающем пар. Я поднёс ложку ко рту, на мгновение задержав дыхание. «Джей, — сказал я себе мысленно, — если ты съешь это, то завтра твой кишечник устроит симфонию, достойную перестрелки в Комптоне в пятницу вечером. Зато соседи в Шерман-Оукс точно поймут, что ты приехал не на экскурсию в зоопарк, а с гастрономическим заявлением и культурным багажом».
Мужественно проглотил первую порцию. Вкусно, чертовка. Видимо, тётя Клара знала какой-то секретный ингредиент, передающийся из поколения в поколение. Возможно, любовь. Или просто много свиного жира и фильтрованной воды из под крана.
Поблагодарил и приступил к еде. Блюда были простыми, но вкусными. Чувствовалась забота тёти Клары. Из кухни доносился аромат свежей выпечки — она, вероятно, готовила завтрак. Я ел, прислушиваясь к разговору семьи. Они обсуждали последние новости.
— Слышали? Обама опять про медицину речь толкал, — сказала Мэри, кивая на экран, где как раз показывали фрагмент выступления президента. — Обещает, что бедные смогут лечиться бесплатно. Дай-то бог. А то моя страховка вот-вот кончится, а зуб ноет так, будто там черти горох молотят и дьявол на скрипке играет.
— Обама, — фыркнул Карл, отрываясь от еды и вытирая губы рукавом. — Говорили: чёрный президент всё перевернёт. А воз и ныне там. Безработных — тьма. Цены растут как на дрожжах. Бензин по три бакса за галлон. Скоро пешком на работу ходить будем. Если она ещё есть, эта работа, а не мираж.
— Зато теперь белые в очереди к врачу косятся на нас и думают: «Может, у этих чёрных есть секретный африканский рецепт от простуды?» — улыбнулась Мэри, пытаясь разрядить обстановку, но в её улыбке сквозила горечь. — А мы им: «Нет, у нас только секретный рецепт, как прожить на талоны и не сдохнуть».
Карл хмыкнул: — Ага. А рецепт этот — не высовываться и надеяться, что завтра не станет хуже, чем вчера. Сто лет работает. И ещё сто проработает, если мы не сдохнем раньше.
Я слушал их и думал о том, что политика — это универсальный театр абсурда, лишь декорации меняются. В России обещали поднять пенсии и зарплаты, а в итоге — галопирующая инфляция и рост цен. В Америке — та же опера, только на английском и с госпел-хором на подпевках. Но Обама хотя бы символ. Для чёрных это не пустой звук, а глоток надежды. «Хотя, — мелькнула мысль, — если бы в России президентом вдруг стал необразованный негр из Африки, половина страны бы удавилась от тоски по «стабильности», а вторая срочно рванула в Белоруссию. А тут — ничего, живут, даже гордятся. Менталитет, мать его».
Шанель тем временем достала альбом и показала мне свои рисунки. Она рисовала портреты — удивительно хорошо для четырнадцати лет. Я узнал Мэри, Карла, даже Джея в боксёрской стойке, с серьёзным лицом. Похвалил её, и она засияла.
Потом, когда взрослые отвлеклись на телевизор, она наклонилась ко мне и тихо спросила, почти шёпотом, чтобы не услышали родители:
— Джей… а ты правда будешь присылать деньги?
Посмотрел на неё. В её глазах была смесь надежды и страха — страха, что брат забудет о них, как только погрузится в новую жизнь.
— Мама нуждается в помощи, — продолжила она, косясь в сторону кухни, откуда доносился звон посуды. — Стиральная машина сдохла месяц назад. Она теперь стирает вручную в ванной, и от этого у неё спина болит ещё сильнее, чем обычно. Она не жалуется, ты же знаешь, она никогда не жалуется. Но я вижу,
