Выбор чести - Даниил Сергеевич Калинин
«Уважаемые Илья Михайлович и Владислав Михайлович! Я очень рад тому, что вы читаете это письмо. Надеюсь, вы оба живы и находитесь в добром здравии (тут уголок губ господина Климова раздражённо опустился вниз).
Дорогие мои соратники! В первую очередь я должен сообщать вам горькую новость: господин прапорщик, Аркадий Юрьевич, погиб на высоте Пингаррон. Это случилось на следующую ночь после злополучного для нас всех боя (тут Илья Михайлович горько покивал). И я должен сказать, что погиб Аркадий Юрьевич как настоящий русский офицер, спасая боевого товарища, то есть меня. Он закрыл своим телом брошенные к нам гранаты.
Также я считаю своим долгом сказать, что убийцы дорогого нам человека пали в туже ночь от моей руки.
Смею вас уверить, дорогие мои наставники, что я честно выполнял свой долг – и на высоте Пингаррон, и на Севере, в стране Басков. Четыре раза я был ранен (это не считая контузий).
Я также должен честно вам сказать, что всё, о чём мы с вами, Илья Михайлович, разговаривали, оказалось совершенно непохожим на то, с чем я столкнулся на испанской земле. Вы говорили, что все беды идут от «красных», что на русской земле они устраивали целые побоища, измывались и глумились над беззащитными; во множестве насиловали женщин. Но разве орды свирепых и безжалостных марокканцев не истребляли невинных, не зверствовали над беззащитными? Разве не подвергалось изнасилованиям с их стороны бесчисленное количество испанок?
Большевики разрушали заводы, уничтожали храмы. А вы видели целиком сожжённые или разбомблённые города? Или как на безоружного охотится целый истребитель? Смотрели на тела детей, пронзённых пулями авиационных пулемётов? Я всё это видел и на всё смотрел своими глазами.
Вы разбивали большевиков, когда вас была горстка, а их многотысячные толпы. Но на моих глазах советский танкист полез в горящий танк, чтобы спасти товарища, хотя на плечах висели преследователи. Я видел, как «красный» лётчик один вступил в схватку с целой эскадрильей! И погиб, идя на таран!
А баски? «Красные»? Да. Но они сражались за свою землю! И вы бы видели, как! Имея численный перевес, подавляя их позиции артиллерийским огнём и авиацией (на что они ответить ничем не могли), храбрые наваррские рекете не могли сдвинуть их с места! Баски сражались, даже если их оставалась горстка! Они кидались в атаку и шли вперёд на пулемёты, и даже если в строю оставался хоть один солдат, он шёл вперёд…
Они не могли биться так без веры, без чести, без осознания своей правоты! А вот я почувствовал свою правоту и вкус истинной победы лишь тогда, когда защитил от марокканцев (ведь союзники!) невинную девушку.
И вот что я понял. У вас, тех, кто знал и видел прошлую Россию, тех, кто сражался с истинным врагом, своя правда. Очевидно, вы смогли её найти и на этой войне. Я же последовал за вами, но ваших чувств и идей разделить не смог.
От моей руки пало столько испанцев, и сам я был столько раз на волосок от гибели, что думаю так: мой долг чести за Марсель перед вами отдан полностью. Мне также не в чем виниться перед отцом. Теперь-то я понял, что он остался на Крымском берегу для того, чтобы я жил, а не для того, чтобы я мстил. Он не языческий божок и не язычник, чтобы радоваться смерти «врагов», которых никогда не знал. Отец хотел, чтобы я жил как человек, а не погиб как воин. Он хотел, чтобы я любил, чтобы женился и родил детей, чтобы позаботился о маме. Вот мой истинный путь и мой долг перед родителями.
Сегодня в моей судьбе настали разительные перемены, но главное – я возвращаюсь домой. Во Францию. И начну там новую жизнь. Спасибо Марселю. Кстати, я взял только треть, всё остальное ваше, мои дорогие «дроздовцы».
Желаю вам доброго здравия и долгих лет мирной жизни. Как бы там не было, для меня война закончена. И вам я желаю того же.
Н. А. Мещеряков.
22 июня 1937 года.»
Илья Михайлович с непроницаемым лицом свернул листок пополам, а затем разорвал по линии сгиба.
– Мой дорогой юнкер, вы должны не отцу и не мне, а своей истинной Родине. Для нас всё только начинается…
Сухопарый со скрытой усмешкой смотрел на манипуляции «дрозда».
– Гер гауптманн, я вижу, что ваш многообещающий кандидат исчез?
– Нет, гер оберст. Он только отложил время нашей следующей встречи.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ
Выбор чести
Пролог
Холодный, промозглый воздух заставляет зябко передёрнуть плечами и плотнее подогнать форму. Ощущения премерзкие: лёгкий летний комплект совершенно не греет; сырость и ветер пронизывают тело до костей.
Утренний туман недавно рассеялся, открыв взгляду тяжёлые, свинцовые тучи, будто нависшие над головой. Вот-вот пойдёт дождь, который выбьет из тела остатки тепла. Хочется в сердцах выругаться, помянув и бездарное командование, и проклятый холод, совершенно не типичный для летней Франции. Вот только ребята чуть ли не молятся капризам природы. Ибо в такую погоду нам не ждать воздушной штурмовки…
За лесом шумят моторы. Это моторы немецких танков, и звук их работы обещает нам скорую схватку. Страшную и смертельно опасную. Так что тревога, не сходящая с лиц солдат, имеет под собой веские основания.
Вокруг меня собрался расчёт: заряжающий и два подносчика снарядов. Все трое – молодые парни, один бретонец, два гасконца. Когда я отбирал бойцов, происхождение из Гаскони стало определяющим фактором: по ту сторону Пиренеев их родственники показали себя отличными бойцами. Бретонец же, чья родная земля теперь находится под немцами, настроен драться до конца: для него эта война стала уже очень личной.
Но ни врождённая отвага, ни мужество не могут победить страх первого боя. Он написан на лицах бойцов, читается в глазах. Но, слава богу, в своих ребятах я не нахожу того ужаса, который парализует солдата, который ломает его волю и лишает мужества. И это очень важно. А страх? Что страх – только дурак первого боя не боится.
Форма новоиспечённых артиллеристов изгажена глиной и землёй, пропахла крепким мужским потом. Мои бойцы не подшиты и не бриты, и в другое время я получил бы жестокий разнос от начальства за такой вид
