В пасти «тигра» - Александр Александрович Тамоников
Глеб привык на войне вести бой с противником открыто – один на один, ощущая или ярость врага, или его страх, видеть его лицо и знать, что вот он, враг, перед тобой и его надо уничтожить. Тут же, в закрытом пространстве, он не мог никого видеть, и все, что происходило снаружи, было для него каким-то не совсем настоящим, вроде как неопасным, похожим на какую-то игру. Хотя разумом он и понимал, что это не так и их танк в любой момент могут подбить. Он понимал, что смерть внутри машины будет не менее ужасной, чем в открытом поле: смерть – она везде смерть, везде одинакова. Понимал, что и тут, в замкнутом и, казалось бы, защищенном от внешних сил пространстве, у каждого, кто сейчас находился рядом с ним, есть свои страхи. Но танкисты к этим страхам давно привыкли и даже не думали о них. Сейчас все их мысли, энергия и дух были заняты битвой с врагом.
Из тягостных раздумий его вывел крик Оськина:
– Ага, отступают, гады!
Танк остановился, и Оськин, открыв люк, впустил внутрь танка свежий воздух. На какое-то мгновение стало тихо. Немцы, встретив неожиданное сопротивление там, где они его совсем не ждали, растерялись и в срочном порядке решали, что им предпринять дальше.
– Ай да мы, ай да молодцы! – К танку Оськина подбежал Ивушкин. – Крепко ты их припечатал, Саня! – похвалил он младшего лейтенанта. – Три таких мощных танка подбить – это умудриться надо. Ты и твой экипаж точно по ордену заработали!
– Ну, это еще неясно, кто все три подбил, – скромно заметил Оськин. – Если честно, то в третий танк уже не я один стрелял.
Их разговор прервал крик одного из танкистов с машины Ивушкина.
– Командир, танки! – предупредил он, указывая на движущуюся в их направлении вторую волну мощных немецких танков.
Ивушкин бросился к своему танку, и тут снова заработала артиллерия противника. Но на этот раз она уже била по лощине, стремясь попасть по советским бронемашинам. И снова прозвучала команда – 307–305, и снова закипел бой. На этот раз Шубин, который так и не ушел к основным позициям, решил помочь заряжающему и стал подавать ему снаряды. Танк бил непрерывно – то пятясь под огненным натиском, то маневрируя, чтобы не попасть под огонь артиллерии, то на большой скорости двигался вперед, резко тормозя и вновь пятясь.
Советские войска ввели в бой самоходные орудия, которые сосредоточились на уничтожении тяжелых танков и не позволяли им точно бить по нашим тридцатьчетверкам. Нашим же танкистам был отдан приказ вывести из строя как можно больше бронетранспортеров. Со стороны Сташува по немцам били гаубицы.
Но немцы не сдавались и напирали, волна за волной накатывалась на защищавших наши позиции танкистов.
Бой с небольшими перерывами длился до самого вечера. Немцы подошли почти к самым позициям 53-й танковой бригады, но вдруг что-то пошло не так. Внезапно немецкие танки начали отступать, пятясь и только изредка огрызаясь огнем.
– Чего это они? Снаряды у них, что ли, закончились? – удивленно спросил Шубин.
– Кто их знает, – ответил Оськин. – Но вы не расслабляйтесь! Они отступают, значит, нам надо наступать. Поднажми, ребята!
И они поднажали. Как стало известно позднее, на помощь тридцатьчетверкам пришли тяжелые танки ИС–122, которые и надавили на уже порядком потрепанных за день боев «Королевских тигров». Следом за танками в атаку пошла и пехота. Ночью Оглендув был взят, и одним из первых в деревню ворвался танк Оськина.
– Эй, разведка, выходи, приехали! – крикнул он Шубину, когда танк остановился на окраине деревушки. – Покатался? – спросил он, когда Глеб, усталый и чумазый, вылез из танка.
– Покатался, – улыбнулся Шубин. – Теперь меня в эту душегубку не скоро затащишь. Оглох и все внутренности за день растряс.
– Ничего, это с непривычки, – рассмеялся Оськин. – Первый раз в танке катаешься?
– Да нет, не первый, – признался Глеб. – Уже приходилось. Даже в разведку боем на одном ходил. Но чтобы вот так, как сегодня…
– Бывало и похуже, – ответил Оськин. – Под Курском сутками из машины не выходили. Вот там нам немец жару давал. Но ничего, пережили, как видишь.
– Куда вы теперь? – спросил Глеб, осматриваясь и размышляя, где ему сейчас, в этой кутерьме, которая царила вокруг него, найти разведроту или хотя бы лейтенанта Лисицына, если он, конечно, жив.
– Как куда? Вперед, на Шидлув. Чего останавливаться-то на половине пути? Пока немец пятится, нам наступать надо.
Но все оказалось не так-то просто, как хотелось бы и Оськину, и Шубину…
Глава четырнадцатая
Тридцатьчетверка Оськина умчалась дальше освобождать Оглендув, а Шубин быстрым шагом, почти бегом, отправился следом. Бой еще не закончился. Хотя немцы и отступали в панике, но отдельные солдаты, в беспорядке рассыпавшись по деревне, прятались по дворам и пытались отстреливаться от наседавших на них красноармейцев. Пылали дома, мимо Шубина мчались танки и бронетранспортеры, бежали люди. Крики, выстрелы, взрывы – все смешалось в одну непрекращающуюся уже несколько часов какофонию. Единственное, что возможно было делать в этом безумном водовороте из людей и машин, – это бежать вперед и стрелять вместе со всеми.
Глеб присоединился к небольшой группе бойцов, которые преследовали немецких солдат. Те, словно загнанные в угол крысы, метались от одного дома к другому, пытаясь спрятаться, уйти от погони, и только изредка огрызались короткими автоматными очередями и выстрелами из карабинов. Среди них Шубин приметил и офицера. Тот был без фуражки, он, видимо, где-то потерял ее во время бега, но Глеб успел рассмотреть его офицерскую форму, когда немец пробегал мимо горящего как факел дома. Пробежав мимо пылающей хаты, офицер внезапно свернул во двор следующей, думая спрятаться в доме и пропустить преследователей. Но Шубин заметил его маневр и побежал за ним.
Свернув во двор горящего дома, Глеб устремился к ограде, разделяющей соседние дворы, рассчитывая обойти немца с фланга. Ограда была невысокой, и Глеб легко ее перепрыгнул. Мимо его уха просвистела пуля, и ему пришлось упасть плашмя на землю. Теперь он понял свою ошибку. Собираясь перехватить немецкого офицера и не дать ему уйти, он, срезая путь и пробегая возле горящего дома, невольно подставил себя. В свете огня он стал для фрица хорошей мишенью.
Чертыхнувшись,
