Бездна и росток - Dee Wild
Вдоль стеклянных стен возникали полупрозрачные существа. Атлеты, космонавты, звери и живые растения – они то стояли у дверей юрт, то двигались рядом. Они смотрели на меня, подмигивали и улыбались. Вытяни руку – и коснёшься протянутой лапы диковинного зверя. Почти коснёшься – рука пройдёт насквозь, окунувшись в едва заметную электрическую прохладу.
Где-то далеко впереди слышался детский смех – несколько детишек прыгали вокруг двух голографических белых медведей, которые кружились, взявшись за лапы. Такие настоящие, почти живые – но едва пропускающие льющийся отовсюду свет, отчего сразу становилось понятно – это миражи…
За очередной белой юртой выросла рекреационная зона. Спрятанная в скалистой низине и укрытая высоким яйцевидным куполом, под нами разворачивалась большая поляна, покрытая невероятным травяным ковром цвета морской волны. Тут и там из ковра торчали кусты и деревья – низкие, крючковатые, усеянные пучками синей листвы. Казалось, листочки жались и льнули друг к другу, пытаясь согреться.
Сквозь тёплую вуаль воздушной завесы мы проследовали внутрь и очутились в огромном пространстве. Посреди покрытой морозным инеем бирюзовой травы мостились каменные дорожки, по саду гуляли длинные, будто растянутые огромным шринкером люди; их тени, падающие на бирюзовую траву, были и вовсе неестественно вытянуты. Вдоль тропок стояли монументальные садовые скамьи на ажурных ножках, странные, ни на что не похожие мраморные скульптуры и разноцветные ненавязчивые фонари. А снаружи, за стеной купола открывался вид на горную гряду цветом чернее базальта, с высокими щербатыми пиками острее ножей.
В холодном воздухе царил аметистовый полумрак, и было непонятно, утро сейчас или вечер.
— Сколько сейчас времени? — вопросила я.
Василий опустил взгляд на браслет.
— Полдесятого утра. А что?
— Я совсем потерялась в этих вечных сиреневых сумерках…
— Ты освоишься, — заверил он. — Тут очень долгие сутки, и время считается не так, как мы привыкли. Я вот, к примеру, ориентируюсь по рабочему графику. Сейчас полтора часа, как моя смена закончилась.
— Значит, вы здесь уже и на работу устроились? — протянула я. — И как, хорошо платят?
— Вообще не платят, — флегматично пожал плечами Вася. — Работаю за еду и крышу над головой. Почти как в армии, только паёк получше.
— А какой тогда смысл работать?
— Вот и я сразу так же подумал, — усмехнулся он, — но виду не подал. Мы, люди, не привыкли к такому. Нам стимул подавай – да такой, чтобы звенящий был, шуршащий. Чтобы можно было в руках его повертеть да под подушку спрятать.
— Деньги не дураки придумали, тут не поспоришь, — согласилась я.
— Изначальный смысл денег люди извратили до неузнаваемости, — подал голос Агапов. — Когда-то деньги были средством обмена в обществе с сильно ограниченным производством, но в конце концов стали инструментом угнетения одних другими. Поэтому здесь мы решили пока отложить денежный вопрос в сторону. Пока что есть более насущные дела.
— Например, строительство коммунизма? — спросила я, и в голосе прозвучала усталая усмешка. Профессор улыбнулся:
— Скорее, эквитизма – общества, основанного на принципах справедливости.
— Справедливости не бывает, — отрезала я, и в голосе зазвучал знакомый металл. — Это утешение для слабых. Придуманный умственный наркотик, чтобы не сойти с ума от беспорядка мира.
— Интересный диагноз, — парировал Агапов, и в его взгляде зажёгся хитрый огонёк. — Тогда как назвать то, что раз за разом гнало вас по дождливому Каптейну? Если не жажда справедливости – то неутолимая жажда чего?
Откуда-то повеяло холодком, и я зябко поёжилась – неподвижный морозный воздух сдвинулся и пробрал до костей. Оглянулась. Вокруг нас, словно циркулем, было очерчено пустое пространство метров десяти – никто не подходил, все сторонились нашей маленькой компании.
— Я была юна и глупа, — проговорила я, и голос мой прозвучал тише, но острее. — И перепутала справедливость с жаждой. С жаждой сделать больно, как было больно мне. Мир не стал чище, а я лишь добавила в него ещё одну порцию грязи и погубила того, кто по-настоящему хотел очистить его. Вывод один, профессор: справедливость – это красивая ширма, за которой удобно прятать любые цели. А вы? Неужели вы верите, что её можно «построить», как этот город на камнях?
— Да. — Агапов утвердительно кивнул, не моргнув глазом. — И я рассчитываю в этом преуспеть. Ведь это мой дом, а дома даже ширмы служат благой цели – сохранить тепло.
— Вот как? — удивилась я. — Мне казалось, ваш дом – Земля.
— В каком-то смысле да, но я оттуда съехал почти полувека назад. Главную задачу моя экспедиция выполнила, и мне больше не нужно мотаться по Сектору, — сказал он и как-то виновато пожал плечами. — К тому же, перелёты даются мне уже не так легко, как раньше. Конечно, я буду скучать по земным студентам, по их горящим – а порой безнадёжно сонным – глазам. Но кости ломит уже не по-земному, Лизавета. Пора уже встретить старость, и сделать это здесь, в цитадели прогресса… Постепенно передам свою Группу Внешней Разведки, так сказать, «по наследству». А когда уйду на покой, у меня будет уйма времени – вот тогда-то, может, ещё и сгожусь на четвёртую докторскую…
Мы неторопливо следовали по каменистой тропке. Тёмной костлявой лапой ко мне подался жухлый бирюзовый куст, и я вытянула руку – новую, живую, настоящую, – чтобы сорвать один из редких листочков. Жёсткий, словно наждачная бумага, он был острым, подобным лезвию ножа.
«Таким листочком при желании можно убить», — мельком подумала я. — «Достаточно полоснуть по сонной артерии».
За водянистой стеной купола разворачивалась тёмная долина, на которой ровными шеренгами выстроились многоярусные зиккураты. Между ними протягивались тонкие перешейки проходов, а под их прозрачными сводами всеми оттенками и полутонами искрилась бирюза. На вершинах зиккуратов мерцали красные сигнальные огни. Долину опоясывали всё те же чёрные бритвы скал, глотавшие мертвенно-прозрачный свет невидимого отсюда солнца.
— Там, снаружи, жизни нет? — спросила я.
— Это сложный вопрос, — уклончиво ответил профессор Агапов. — Скажем так: на поверхности планеты жизнь в нашем привычном, земном понимании почти отсутствует – там только четыре вида растений и три вида млекопитающих, которых мы когда-то выпустили наружу, и которые смогли адаптироваться. Но постепенно всё изменится – процесс терраформирования набирает силу, и в атмосфере
