Финские рассказы - Кауппис-Хейкки

— Ну, вот видишь! Да ведь это, действительно, такие добрые дела, что я даже не знаю, как их и учесть можно.

— Это не особенно много в общей сложности. Башмаки были уж заплатанные, а дрова, что я нарубил, так я не в лес за ними ходил, а просто на дровяном дворе.

— Как же это, по-твоему, — на много ли осьмин этих добрых дел?

— Да так считать надо: за башмаки осьмины две, — он пол-зимы в них походил, — ну, и еще осьмины две за дрова.

— Ну, что-ж, ими одними ты уже больше, чем на половину, можно сказать, поквитался. А много-ли их еще у тебя найдется?

— Штуки две еще, пожалуй найдется, — медленно проговорил Тааветти, припоминая. — Когда я раз луг корчевал, я спас от смерти овцу, тонувшую в луже, а в другой раз вытащил из полыньи старуху-цыганку; сама бы она никак не выкарабкалась.

— Во сколько же осьмин положим мы эти добрые дела? — спросил, сдерживая улыбку, священник.

— Овца стоила, надо считать, осьмин пять; а старуха что же? — какую она цену имеет! Но все-таки осьмину одну мне следует за то, что я ее вытащил, потому что насквозь промочил башмаки и штаны, и потом весь остаток дня потерял, пока сушил их.

— Ну, положим, значит, одну осьмину, — согласился священник. — Больше никаких не числится?,

— Нет, больше никаких.

— Так. Значит, всего добрых дел на десять осьмин,—перешел священник к подведению итога счета. — Если скостить отсюда на семь осьмин грехов, то тебе причитается от Господа еще целых три осьмины.

— Ну, что же, это ведь не очень много, — сказал Тааветти мягко, таким тоном, точно хотел утешить должника.

— Конечно, не особенно много, — протянул священник, раздумывая в то же время, как в этом случае наилучше продолжить беседу.

Через несколько секунд он обернулся к Тааветти с серьезным больше прежнего лицом и внушительно сказал:

— А как ты об этом полагаешь, — что, если Господь Бог отмерит эти три осьмины, отсыплет их тебе в мешок и потом бросит тебя в ад?

Тааветти поднял испуганные глаза на священника и быстро и тревожно проговорил:

— Неужели же он такую штуку способен сделать?

Священник отбросил напускную серьезность и сказал, смеясь:

— У тебя такая простая душа, старина, что я тебя осуждать не хочу. Но один совет я тебе все-таки должен дать на прощанье: не требуй ты этих причитающихся тебе трех осьмин, а считай себя сам грешником, — тогда и Господь, быть может, смилуется над тобой.

Тааветти обещал, что не будет взыскивать долг, и они расстались, душевно пожав друг другу руки.

Кийости Вилькуна

В суровой Лапландии

У опушки чахлой сосновой рощицы стоит полузанесенная снежными сугробами, низенькая и закопченная кузня. Покосившаяся ель склонилась над курной избушкой, и когда передние ветви ее оттаивали от теплого дыма, поднимавшегося из отверстия в крыше, казалось, что ель распахнула свою белую шубу и намеренно пригнулась к крыше, чтобы погреться и заглянуть внутрь кузни, полюбоваться на рослого, мрачного, покрытого копотью кузнеца, стоявшего у своей наковальни.

Тяжело опускал кузнец свой огромный молот на раскаленное железо, так что вся кузня дрожала и звенели развешанные по стенам предметы, точно кузнец именно для них выбивал такт. С злым шипением разлетались во все стороны, как раздраженные ехидны, красные огненные искры. Когда железо остывало и теряло ковкость, кузнец снова совал его в горн и сильными взмахами своих жилистых рук приводил в движение большой раздувальный мех, от дуновения которого взвивались кверху снопы красных искр, и ель над отверстием крыши тихо и ласково покачивала нижними ветвями.

Из дверцы кузни видна тянущаяся к югу необозримая пустынная болотистая равнина, освещаемая попеременно то ночным северным сиянием, то поднимающимся из-за южного горизонта полуденным солнцем. С севера широкий простор ограничен могучим снеговым хребтом Ритоваары, как бы защищающим безлюдную равнину от вторжения лапландцев. Здесь, у самой подошвы горного откоса, скудно поросшего последними соснами и елями, на расстоянии нескольких верст от деревни и какого бы то ни было человеческого жилья, приютилась избушка кузнеца, точно крайний форпост. За самой горой начиналось царство ночи и северного сияния — Лапландия.

Уже целые десятки лет жил мрачным отшельником кузнец у подошвы Ритоваары, выделывая или починяя топоры и косы для деревенского населения и ножи для лапландцев, путь которых ведет в «южные» местности через Ритоваару. Прибыл он сюда издалека, откуда-то с настоящего юга, но откуда именно, никто не знал, так как кузнец был всегда замкнут и мрачно-молчалив.

Знали только, что он вскоре после переселения женился, но через несколько лет овдовел. Ничего достоверного никто не знал, и по этому поводу носились какие-то темные, страшные легенды, но о них не только не осмеливались говорить в присутствии кузнеца, но даже между собой перешептывались с оглядкой, потому что все боялись кузнеца. После смерти жены он зажил совершенным пустынником, год от году дичая и становясь еще угрюмее, точно приобретая печать окружающей его безжизненной и мрачной обстановки.

Кузнец только-что вывалил на наковальню раскаленную полосу железа, когда в низком дверном отверстии кузни показалась чья-то тень, и в кузню влез, сгорбившись, старый лапландец с слезящимися, воспаленными глазами в шубе великолепного меха. Старик весело и приветливо поздоровался с кузнецом; тот скользнул по нем взглядом сбоку и принялся бить молотом по железу, рассыпая искры вокруг и потрясая стены избушки.

Старый лапландец, владелец больших оленьих стад, возвращался теперь с южных ярмарок. Доехав до Ритоваары, он выпряг своего оленя и привязал его в лесу — покопать себе мху, попастись, — а сам надумал завернуть в кузню, отдохнуть и поболтать с кузнецом, который ему когда-то сделал нож.

Старик порядочно выпил и на ярмарках, и на обратном пути обильно угощался и сам, так что был теперь в отличном расположении духа и был очень словоохотлив. Едва умолкал молот кузнеца, он принимался добродушно и доверчиво болтать о разных новостях, слышанных на ярмарке, и о собственных делах. Сделки выдались на этот раз особенно крупные и удачные, старик возвращался с большими деньгами, полученными за проданных оленей, и, прикорнув у горна и поблескивая больными глазами, еще больше обыкновенного слезившимися от неумеренной выпивки, благодушно хвастал крупными оборотами и своим действительно значительным богатством.

Кузнец время от времени угрюмо бормотал два-три слова в ответ, а больше молчал и, вновь