Ирина Степановская - Круговая подтяжка

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 85

– Вот, как дам тебе сейчас за твои сюрпризы! Тебе бы так помучиться! – Брюнетка отвесила парню подзатыльник. – Погоди, дай с соседкой попрощаться.

– А она что, тоже это делала? – У парня горели интересом глаза.

– Сюда за другим не приходят! На пока, неси мою сумку!

Черненькая снова вошла в палату.

– Скажи хоть на прощание, как тебя зовут?

Ее соседка лежала, отвернувшись к стене, и делала вид, что спит.

Брюнетка подошла и тронула ее за плечо.

– Я ведь знаю, что не спишь. – Она вздохнула. – Не переживай ты так. Обойдется.

Блондинка повернулась и молча на нее посмотрела.

Брюнетке стало страшно.

– Ну, всего хорошего?

– Пока. – Блондинка закрылась простыней и снова отвернулась.

– Пока. – Лена случайно кинула взгляд на тумбочку, где лежала справка, приготовленная акушеркой. «Алла Дорн, – было написано крупными буквами в первой строке, – двадцать семь лет».

Лена окинула взглядом скорчившуюся фигуру неразговорчивой соседки и вышла из палаты. Через минуту Алла услышала, как под окнами взревел мотоцикл. Она еще полежала, потом села на постели, взяла в руки расческу и принялась равнодушно водить ею по длинным белым волосам.

– И за вами приехали, – снова открыл дверь в палату тот же охранник. Из-за его спины показался Владик Дорн.

– Да здесь вполне прилично! – Он окинул любопытным взглядом убранство комнаты. – Поехали, Алка!

Алла уклонилась от его поцелуя. Подделавшись под настроение жены, он посерьезнел – помог ей надеть пальто, взял сумку, проводил к машине, открыл переднюю дверцу. Алла села на заднее сиденье и с ненавистью уставилась на лохматый затылок мужа. В полном молчании поехали они домой.

Последним в это утро уехал усталый и грустный Борис Яковлевич Ливенсон.

На следующее утро Михаил Борисович Ризкин зашел к Тине. Она еще лежала – Барашков велел пока побольше лежать, – но все приборы были уже отключены. Лицо Михаила Борисовича было, как всегда, чуть насмешливым, и Тина опять почувствовала к нему легкую неприязнь. Под ложечкой засосало, как в присутствии слишком строгого учителя.

«Вот он пришел, и жизнь моя сейчас изменится, – подумала она. – Если скажет, что опухоль злокачественная, я покончу с собой. Не буду больше мучиться».

– Ну что, дорогая? – Михаил Борисович присел возле кровати на стул. – Как самочувствие? – Он взял Тину за руку. – Болезнь, конечно, вас не украсила, но глазки блестят! Хороший признак. Показатель выздоровления.

– Не томите меня, – сказала Тина. – Вы ведь знаете: то, что вы скажете, для меня важно. И не бойтесь сказать мне правду. Ну? Только честно. Какая опухоль? – Она заглянула ему в глаза, попытавшись уловить малейшую тень, хоть незначительное сомнение. Но Михаил Борисович смотрел на нее прямо, чуть усмехаясь, и его колючие точечные зрачки буравили ее, словно он ставил на ней психологические опыты.

– Опухоль доброкачественная, – сказал он, – я в этом уверен. Но вы ведь врач, и, в моем понимании, очень неплохой. Давайте поиграем в игру. В «Поле чудес». Отгадайте, что это за опухоль?

«Зачем он проверяет меня? – подумала Тина. – Конечно же, он как раз тот человек, который судит о других по их способности мыслить. Если я перед ним провалюсь, моя репутация в его глазах погибнет навсегда. Но мне на это совершенно плевать. Я уже столько передумала об этой опухоли, столько вспомнила, хотя Барашков, скотина, так и не принес мне ни одной книжки, что мне все равно, что про меня подумает еще и Михаил Борисович. Сам бы, интересно, как он себя повел бы на моем месте?»

– Я знаю, какая это опухоль, они не так уж редко ветречаются, – сказала вслух Тина. – Моя ошибка в том, и в общем-то я понимаю, что это непростительная для врача ошибка, что размышлять об этом я стала только сейчас, после операции. А до того я ни о чем не хотела думать. Мне хотелось все время лежать. Между прочим, – Тина покраснела, – в этот период я пристрастилась к алкоголю.

– А сейчас вам хочется выпить? – Ризкин оценил ее прямоту.

– Нет.

– Ну вот видите. Значит, это было не от слабости. Такова была потребность обмена веществ. Ну так скажете мне, что это была за опухоль?

– Ну, если мы играем в «Поле чудес», то первая буква «а». – Тина внимательно посмотрела на Ризкина.

– Из какого слоя надпочечника?

– Конечно, из коркового. Обижаете, начальник.

– Оттуда растут две опухоли на «а», – вкрадчиво улыбнулся Ризкин.

– Ну, уж вы тоже, за кого меня принимаете! – обиделась Тина. – Та, вторая, делает из женщин мужчин. У меня же по этой части все в порядке. Вторая буква «л»!

– Вам приз! – пожал ей руку Ризкин и вытащил из кармана конфету. – Вы правильно догадались. Опухоль та самая. Вот заключение. – Он вытащил из кармана сложенный вчетверо листок и дал ей прочитать.

Тина развернула листок. «Только не плачь!» – приказала она себе, но никакие приказания не помогли. Она прочитала. В листке действительно был написан тот самый диагноз. Она отложила его на одеяло и закрыла ладонями глаза. Когда она их открыла, Ризкин стоял возле окна.

– Простите меня, – сказал он. – Наверное, я поступил жестоко. Но вы всегда казались мне сильным человеком.

– Вам бы такое пережить! – Она вытирала слезы прямо ладонями. – Совсем уж там, в своей патанатомии, ничего не соображаете.

– Ну ладно. Прошу прощения. – Он подошел к ее постели и снова сел. – Теперь, считайте, все позади.

– Да, – шмыгнула Тина носом. – Если не считать того, что я осталась с одним надпочечником.

– С какой-нибудь другой теткой я не пошел бы разговаривать вообще. Отослал бы заключение и забыл. Но с вами, – Михаил Борисович, улыбаясь, смотрел на Тину, – мне всегда было приятно поговорить. Даже теперь, когда вы похожи на толстую, избалованную родителями, капризную девочку. Люди живут без одного из парных органов. Живут без глаза, почки и даже селезенки, хотя она, как вы знаете, и единственная в организме. Сам я вот уже двадцать лет вполне неплохо живу без одного легкого.

– Как? – у Тины перехватило дыхание. «У него нет легкого? Так вот почему он разговаривал со мной так, будто имел на это право». – У вас тоже была опухоль?

– Нет, – засмеялся Ризкин. – Я вообще-то никогда об этом и не говорю. И часто даже забываю. И вы потом не будете придавать вашему надпочечнику такое значение.

– Но все-таки отчего…

– Безумствовал в молодости. Валял дурака – пил, курил, был неудержим с женщинами. В результате – туберкулез. Я уже был тогда студентом. После операции попросил показать мне операционный материал. Доктора оказались совершенно правы – две огромные каверны лечить консервативно не имело смысла. Если бы не операция, меня бы уж давно не было. Но вы знаете, операция пошла мне на пользу.

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 85