Энн Пэтчетт - На пороге чудес

Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 72

— Дети тоже участвовали?

— Вероятно, это противоречит вашим представлениям о родительском долге. Вы бы предпочли, чтобы я остановила тех неразумных матерей, наставила их на путь истинный. Увы, я не была с вами знакома в те годы…

— Все в порядке. Сейчас меня интересует другое, — проговорила Марина — и не покривила душой.

Она уже убедилась, что дети-лакаши необычайно жизнеспособны, словно сделаны из титана. Они едят любые ягоды, падают с деревьев, плавают рядом с пираньями, их кусают ядовитые пауки — а им хоть бы что! Так что регулярное потребление галлюциногенов ничего бы не убавило и не прибавило…

— Но когда вы «улетали», вам нравилось это состояние? — Марина посвятила всю юность учебе и верила пропаганде о вреде наркотиков, а ее профессор, ее кумир проводила выходные на Амазонке и ела грибы!

Поэтому она считала себя вправе спросить, хотя бы задним числом: было ли это ей приятно?

Доктор Свенсон сняла очки и потерла кончиками пальцев переносицу:

— Я все еще надеюсь, доктор Сингх, что вы, как личность, значительнее, чем кажетесь. Вы мне почти нравитесь. Однако вы зациклены на самых низменных вопросах. Да, конечно, нам было интересно участвовать в ритуале. Для этого мы и приезжали сюда. Поначалу было страшновато — со всеми этими воплями и дымом. Вы получили некоторое представление об этом, когда приплыли сюда ночью. Только во время ритуала вы стоите в густой толпе, в огромной хижине со стенами. Конечно, узреть Бога интересно. Я серьезно сомневаюсь, что любая из наших западных религий способна показать Его мне, лично мне. Помнится, доктор Рапп после такого опыта ходил ошеломленный несколько дней, увидев что-то пурпурное, и потом продолжал участвовать в ритуале. Мы все были готовы к этому. Но, честно говоря, я терпеть не могу, когда меня тошнит, а это входит в ритуал лакаши. Это неизбежная часть программы. Организм не способен переработать такое количество яда без… — доктор Свенсон закрыла глаза, словно вспоминая те впечатления, и сидела так очень долго.

— Доктор Свенсон?

Она подняла руку и покачала головой, отсекая дальнейшие вопросы.

Потом побледнела, встала и быстро вышла за дверь.

Ее стошнило на ступеньки.

«Дорогой Джим,

Здесь нет ни у кого телефона. Подозреваю, что виной этому высокая влажность — враг всякой техники. Мне сказали, что в деревне, расположенной к западу от Манауса, в нескольких часах плавания от него (хотя все равно слишком далеко от нас), есть Интернет, но работает он только тогда, когда в течение двух недель нет дождя, то есть фактически не работает никогда. Второй телефон, который ты мне прислал, пропал сразу после моего прибытия к лакаши вместе с сумкой. Я плохой сторож своим вещам. Прошло уже много времени. Теперь, боюсь, ты уже считаешь, что я умерла. Надеюсь, почта сработает исправно, и ты быстро получишь мое письмо. Я живу здесь неделю, но это первая возможность его отправить. Нкомо сказал мне, что Андерс просто стоял на берегу с письмом в руке и высматривал проплывавшие мимо каноэ. Больше всего мне хочется сказать, чтобы ты не волновался за меня. Жизнь среди лакаши оказалась лучше, чем я ожидала. У меня есть уже небольшая работа в лаборатории, и я надеюсь, что со временем сумею разобраться в реальном положении дел. Все относятся ко мне по-дружески, но никто не спешит посвятить меня в свою сферу исследований. Случаи беременности здесь просто невероятные, скажу я тебе! Возраст старших женщин трудно определить точно (доктор Свенсон начала записывать возраст детей пятнадцать лет назад), но некоторые беременные выглядят явно далеко за шестьдесят. Чем больше я вижу их, тем больше понимаю твой интерес к этому препарату, неважно даже, сколько еще времени уйдет на создание первых таблеток для людей».

Марина исписала всю внутреннюю сторону аэрограммы и теперь не знала, как закончить письмо.

«С любовью» — не то слово, которое было принято между ними, хотя она не сомневалась в его уместности.

С другой стороны, она не видела тут ничего особенного.

Вот и написала: «С любовью, Марина».

Помимо этого письма она сочинила краткие послания матери и Карен, где в основном оправдывалась, почему пишет так кратко.

Ведь лодка скоро отплывала, и ей не хотелось никого заставлять ждать.

Она обещала, что немедленно напишет подробные письма и будет хранить их до следующей оказии.

Андерсу всегда не терпелось отправить письмо — об этом вспоминали все.

Он ходил с Истером к реке, и они часами стояли на берегу и ждали, когда мимо них кто-нибудь проплывет, и тогда Андерс посылал мальчишку: тот плыл к лодке с письмом и деньгами.

Доктор Буди вспоминала, что он пытался отправить письмо с каждой лодкой, в надежде, что одно или два попадут-таки домой к его жене.

Но через некоторое время он был уже слишком болен, чтобы самому ходить к реке и стоять часами на солнце, и посылал одного Истера.

Марина сразу поняла: Андерс, больной, писал письма жене. Истер не хотел оставлять надолго больного в одиночестве, ведь на этом притоке большой реки лодки проплывали редко, иногда раз в несколько дней. Вероятно, мальчик понимал ритуал передачи голубого конверта человеку в лодке. Но он не понимал, что такое письмо; он только знал, что Андерс писал и писал. Только-только он возвращался домой, а его друг посылал его снова, с очередным конвертом.

Когда Марина обнаружила в своей койке голубой бумажный прямоугольник, аккуратно запечатанный и адресованный Карен Экман в Иден-Прери, она застыла, как образец крови на дне морозильной камеры. Она наклонилась через перила и с бьющимся сердцем посветила фонариком в ночные джунгли, рассчитывая увидеть убегающего Андерса…

Впрочем, она быстро сообразила, кто доставил письмо. Для Истера эти голубые конверты были самыми драгоценными сокровищами и поэтому самыми лучшими подарками. К тому же он завладел ими в результате непослушания, на них лежал отсвет вины.

Письма были такими секретными, что он не держал их в своем металлическом ящике. Отдавал он их медленно — через день, через пару дней; клал под подушку, под простыню, в Маринино платье.

«Я расскажу тебе о плюсах высокой температуры: она делает ТЕБЯ ближе. Я предпочел бы, чтобы она приводила меня домой. Раз или два это случалось. Но чаще ТЫ появлялась в 4.00, вытаскивала меня из койки, и мы гуляли по джунглям. Карен, ты знаешь ВСЕ о джунглях. Знаешь названия всех пауков. Ты ничего не боишься. И я ничего не боюсь, когда ты здесь. Позволь мне жить с такой температурой. В те часы, когда я здоров, мне гораздо хуже».

Больше ничего.

Может, эти письма Андерс просто не дописал — начал и забыл про них, а Истер подобрал их на полу, когда Андерс спал, и куда-нибудь спрятал. Из трех писем в двух было по несколько строк, а в третьем — лишь пара предложений.

«Как фамилия той пары, которая жила рядом с нами в доме на Пти-Кур? Я постоянно вижу их здесь и не могу вспомнить их имена».

После приступа тошноты доктор Свенсон удалилась к себе, а когда вернулась, все закончили письма, кроме доктора Буди — та взялась за какую-то тему глобального масштаба. Она долго глядела на бумагу, потом на потолок, словно прикидывала, сколько ей потребуется слов, чтобы выразить свои чувства, и сколько места осталось для них на бумаге…

После ленча доктор Свенсон вернулась как ни в чем не бывало, а когда Марина открыла рот, чтобы спросить о ее самочувствии, просто отмахнулась — мол, все нормально! — не дожидаясь вопроса.

Ален Сатурн встал перед доктором Буди и забарабанил пальцами по столу:

— Заканчивайте.

— Вы могли бы сообщить мне вчера, что хотите сегодня поехать, — это была худенькая женщина неопределенного возраста; свои черные волосы она заплетала в косу на манер лакаши.

Она сложила письмо втрое и провела языком по полоске клея.

— Тут нет никаких событий, — буркнул Ален. — О чем можно так долго писать?

Доктор Буди залезла в карман своего рабочего халата, достала несколько купюр и протянула доктору Сатурну вместе с конвертом.

Затем без дальнейших разговоров взялась за работу.

С ее преданностью делу, она была архетипом определенного сорта медиков в такой же мере, как раздражительный хирург или пьющий анестезиолог. В любой группе докторов всегда найдется такой или такая, чья машина будет уже стоять на парковке ранним утром, когда остальные сотрудники только приезжают, и за полночь, когда все уже разъедутся. Кто остановится в четыре утра возле комнаты сиделок, рассматривая кардиограмму, хотя не его очередь дежурить в выходные. Над кем посмеиваются украдкой другие доктора из-за отсутствия у него/нее личной жизни, но одновременно испытывают острую, иррациональную ревность.

Доктор Буди убедительно играла эту роль, хотя тут не было ни больницы, ни парковки, ни пациентов.

Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 72