«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов
У Родина большие голубые глаза. И такая в них читалась тоска, что я не выдержал его взгляда.
— Вы здешний, Григорий Иванович? Вы где родились?
— Не знаю... — ответил Родин каким-то странным глуховатым голосом. — Записан в Калуге, — продолжал он. — Но это, должно быть, по ошибке. Я родился в деревне и это отчетливо помню. Потом была война...
Родин замолк. Я не торопил его с новым вопросом.
— Я много ездил... Вернее, меня возили... Я никак не могу отделаться от воспоминаний. Соломенная крыша. Ветер задрал клок соломы и свистит, как в дудку, в эту солому.
— А ваши родители? Отец и мать?
— Отец убит... Я это помню со слов матери. Она умерла.
Я опять взглянул в глаза Родину и удостоверился, что Родин сказал правду.
Не надо было менять ритма, стиля. Я спросил:
— А свое настоящее имя вы помните?
Я рассчитывал на некоторую внезапность этого в общем-то простого вопроса. Объяснимого, во всяком случае, вопроса. Раз человек не знает, где он родился, он может не знать и своего имени.
— Наверное, помню... — неуверенно ответил Родин.
И тут он сказал правду. А дальше? До какой грани он пойдет?
Однако надо дать ему передышку.
— Война! — начал я раздумчиво. — Разметала она людей... Я был во время войны в Германии, Григорий Иванович! В тылу у врага. Это так называлось в те годы. Я видел эшелоны с нашими пленными, с угнанными в рабство. Не позволяла конспирация и куска хлеба подать своим. Я ходил в форме немецкого офицера, а немецкий офицер не должен был жалеть рабов. Я ехал в автомобиле... На станции разгружали эшелон с русскими. Это были не военнопленные. Детишек гнали... Вам, Григорий Иванович, не подсказывает память, когда вас угнали в Германию?
Последний вопрос на грани возможного, дальше уже все превратилось бы в допрос.
— Не помню... — ответил Родин.
И здесь он сказал правду. Вот она и легенда. Но интересно, чья легенда? Он сам импровизировал, отвечая на мои вопросы, под настроение, или это готовая легенда оттуда, так искусно им поданная?
— Не помню когда... С матерью меня вывезли. Прислуживал я на кухне. Помои выносил, курам, уткам и индюшкам корм разбрасывал. Это я хорошо помню. И как мать умерла, помню... Упала в хлеву, возле свиней, и не поднялась... А вот что с ней, почему она умерла, не помню... Правильно вы сказали, не знаю вашего имени-отчества.
— Никита Алексеевич! — сказал я.
— Правильно вы сказали, Никита Алексеевич! Буря, ураган... Однако я пойду мотор прогрею. Жалюзи у меня открыты, а ветер холодный...
Саша тоже хотела было встать, но я остановил ее взглядом. Пока Родин говорил только правду. Не углубляясь в детали, безопасную правду, для любой своей легенды, но правду. А теперь? Может быть, он хочет завести мотор и удрать, бросив нас на дороге, может, он почувствовал что-то недоброе. Бежать? Ему некуда было бежать, я об этом позаботился. Но вот попытается ли он убежать, это было очень важно.
Заработал мотор «Волги». Последние мгновения для колебаний. Надо ему их предоставить.
Я встал и пригласил Сашу пройтись до леса. Мы пошли рядом, «Волга» осталась у нас за спиной.
Слышно было, как Родин переключил скорость. Машина тронулась. Я взял Сашу под руку и крепко сжал ее локоть.
— Не оглядывайтесь! — сказал я.
Мотор урчал сзади, ближе, ближе. Я оглянулся. «Волга» перебралась через канаву, ехала следом за нами. У лесочка мы остановились. Родин вышел из машины.
Упали короткие осенние сумерки. Стремительно темнело.
Все трое стояли на опушке. Я видел, что Родин взволнован, порывается что-то сказать, но не хватает силы начать разговор. Надо было ему помочь.
— Скажите, Григорий Иванович! — начал я. — Когда убирали счетовода, почему не тронули его детей? Его жену? Пожалели?
Родин горестно улыбнулся, складка скривила его губы.
— Нет... Тот, кто убирал счетовода, не пожалел бы ни его жену, ни детей... Тот человек не имеет в душе ничего...
«Это он так о Значковском!..»
— Когда вы меня спросили о Германии, — продолжал Родин, — я понял, с кем имею дело. Я мог уехать. Вы предоставили мне эту возможность. Кстати, переоценили свои силы. Я все же смог бы скрыться. Нужды в этом не видел. Вы сделали самый верный ход. Я не мог вам врать при Саше. Я теряю ее, но при ней я не могу врать... Не скрою, я боялся этой встречи... Я слышал, что в вашем КГБ работают грубые и жестокие люди, применяются пытки...
— Вы действительно откровенны, Родин! Я рад, что затеял с вами этот разговор здесь, в лесу, а не в своем служебном кабинете. Я послушался Сашу Корсунскую, поверил ей. Она дала вам прекрасную характеристику.
— Что вы от меня хотите? Полного признания? Я готов рассказать правду и понести наказание.
— Ну, а если бы мы вас не нашли?
— Надо было искать. Сам я не пришел бы! Я никогда не мог бы подумать, что вы умеете так говорить с людьми! Не пришел бы, одним словом...
— Вы обучались профессии разведчика?
— Учился... Много лет. В Западной Германии.
— И чему же вас там учили? Опираться на таких, как Значковский?
— Оттуда не видно, на кого опираться...
Кто же за кем охотился?
Родин начал нам рассказывать. Вот откуда история с аквалангом, вот откуда...
А впрочем, я перескажу своими словами его показания на допросе.
Утром 27 марта полковнику Шелингу легла на стол докладная. В докладной говорилось, что концертная группа, в состав которой входил Владимир Значковский, чья личность заинтересовала полковника, пересекла государственную границу СССР, что Значковский высадился из самолета в Париже и находится вне сферы влияния советской контрразведки.
К докладной было приложено расписание движения концертной группы.
Тот, кто докладывал, не знал, почему Шелинга заинтересовала эта фигура, почему он отметил в списке советских артистов именно этого человека.
Шелинг вызвал своих подчиненных, показал им фотографию Значковского и распорядился установить за ним постоянное наблюдение в Европе и на американском континенте.
Из Стокгольма в Лондон артисты летели на самолете.
В кресле рядом со Значковским сидел пожилой человек. Сухой, с пергаментным цветом лица, но с очень живыми
