На простор - Степан Хусейнович Александрович

его гостями на охоту за Ганцевичи, в Денисковичи, хвалили полешуков за их трудо­любие, гостеприимство и расположение к незнакомым людям. Кастусь там не пропадет и в обиде не будет. А что учителям мало платят, так тут уж ничего не поделаешь. Вообще же это если и не совсем панская служба, то и не то, что быть каким-то там лесником.

Кастусь пошел, как всегда, спать в гумно. Только повы­тряхивал постилки, как скрипнула дверь.

— Кто там?

— Это я, сынку,— послышался материн голос.— Пого­ворить хочу с тобой. Ты же там, Костичек, не обижай деток. Ну, взял за ухо Юзика, так это ничего, это свой, он не будет долго носить зла на сердце. А чужое дитя нельзя обижать, оно к тебе всей душой, а если что не так сделает, то, известно, без злого умысла. Будь с ними ласковым и добрым. Нужно, чтобы любили они тебя и уважали, а не боялись... Чуешь, сынку?

— Слышу, мама.

— Помни, что лаской ты войдешь в любое сердце, а злостью оттолкнешь дитя — и родители будут на тебя смот­реть косо... А тебе жить среди них. Лучше человеку сто раз сделать добро, чем один раз — зло. Пусть, сынку, о тебе там будет только доброе слово. Не горячись, не злись...

Кастусю почудилось, что мать заплакала — голос у нее дрогнул. И у самого навернулись слезы. Бедная мама: всё-то ее заботит, до всего ей есть дело...

Долго не спалось в ту ночь молодому учителю, не шел из головы разговор с матерью, ее наказ. Думал о пред­стоящей работе, о том, как встретят его незнакомые люди, как он будет жить с ними...

Уезжал Кастусь на станцию в Столбцы 16 октября утром. Отец с Владиком не ждали, пока он соберется да поест на дорогу,— перехватили блинов и подались в обход. Служба!

Дядька Антось запряг Сивка, Кастусь вынес свой сундучок, высыпали на двор дети. Можно было трогаться, да мать, как всегда, в последний момент что-то вспомнила. Метнулась в хату и немного погодя показалась с самоваром и торбочкой в руках. В торбочке был сушеный чабрец, мята, липовый цвет и еще какие-то травы. Кастусь замахал руками: зачем ему самовар?!

— Хоть чайку попьешь,— пустила слезу мать. — Кто там тебе чего сварит...

Чтобы не обижать мать, пришлось взять самовар, а в придачу к нему кусок ветчины и горшочек меду.

— Ну, с богом! Давай, сынку, пиши чаще не забывай нас,— перекрестила сына мать.

Профессор больших букв

В дороге как-то сама собою пришла мысль заехать в Любашево к Алесю Фурсевичу. Поговорить, посоветоваться. Он уже четвертый год учительствует, набрался опыта, знает, как надо вести себя с учениками и их родителями, с волостным начальством. Но, главное даже не это: Алесь два года служил там, в Люсине, и может познакомить Кастуся с тамошним житьем-бытьем, со школой и людьми, с которыми ему предстоит иметь дело.

Пассажирский поезд ходко катил на юг. Кастусь ехал в первый раз, и ему внове было видеть, как проплывали на склонах холмов хатки с почерневшими соломенными стрехами, как блеснут порою белые стены или жестяной купол церквушки, покажутся крылья труженицы-мельницы. Справа и слева безлесные просторы, только вдалеке синеют боры да изредка пробежит купа пожелтевших берез. Пусто и уныло в поле. Во-он плетется одинокая подвода, а еще дальше на ржище чернеет стадо — коровы да овцы. Пастушка не видно: притаился, поди, у межи и сопит носом в дырявый ворот свитки.

Кастусь отошел от окна, сел на нижнюю полку. А что как он не застанет Фурсевича дома или школа его далеко от станции? С сундучком и этим вот самоваром (и зачем только согласился взять его с собой?) не очень-то пустишься на поиски. А почему, впрочем, не оставить вещи на станции? Тогда налегке иди себе куда хочешь.

После Барановичей тучи затянули небо, сыпанул спорый дождик. Но потом тучу пронесло, на какой-нибудь час выглянуло даже холодное осеннее солнце. Кастусь снова прилип к окну. За Ляховичами потянулась неоглядная равнина: сначала она была расчерчена длинными кресть­янскими полосками, потом их заслонили леса и лесочки, которые в свою очередь перешли в бескрайние однообраз­ные болота.

Но вот поезд вырвался на песчаный бугор, где стояло здание станции и поодаль — крестьянские хатки. Это и был разъезд Любашево. Кастусь с сундучком в руке и само­варом под мышкой спрыгнул с подножки. Оставив вещи на станции и расспросив дорогу, резво пустился в путь. Подгоняли наступающий вечер и мелкий холодный дождь. Хорошо, что идти было не так далеко: какой-нибудь кило­метр по шпалам, а там свернуть на старый большак, обса­женный деревьями, и все прямо, пока не покажется при дороге хата из двух половин. В одной живет лесник, вто­рую — сдает под школу. Там же квартирует и учитель.

Темнело, когда Кастусь отворил калитку и ступил на просторный двор.

— Нет, нету наставника,— поднялась с чурбачка моло­жавая женщина, чистившая на крыльце картошку.

Когда же Кастусь сказал, что они с Алесем земляки и что он едет учителем в Люсино, хозяйка проворно смах­нула с фартука очистки в корзину и пригласила гостя в боковушку, где жил Фурсевич.

— Панич с Лукашом поехали в лес. Там где-то мой напал на место — опята пошли. Они скоро будут.

Не успел Кастусь осмотреться, как перед ним стояла кружка парного молока.

Алесь и хозяин вернулись поздно вечером. Хозяйка дважды приходила поговорить с Кастусем и все недоуме­вала, почему так долго нет грибников.

— Вот кого не ждал в гости! — заключил Фурсевич Кастуся в объятия.— Каким ветром?

— Еду к тебе в преемники, а проще сказать — на твое место.

— Неужели в Люсино?

— Смотри, если не веришь,— протянул Кастусь свое назначение.

— Что тебе сказать? Не завидую. А впрочем, ничего страшного. Два года я там отбарабанил. Конечно, глушь, но и там люди живут. Скажу по секрету: девчата там есть... И собою хороши, и умницы. Сам увидишь, и как знать, может, найдется и такая, что завладеет твоим сердцем.

Глушь-то глушь, а детей в школу собиралось больше, чем здесь. Школа там уже давно, а тут — недавно, даже своего здания, как видишь, еще нет... Ну, хватит о школьных делах, сейчас ты у меня гость. Нежданный и дорогой гость.

Фурсевич принялся собирать со стола книги, потом по­дошел и хлопнул Кастуся по плечу:

— А ты молодец, угадал, когда заглянуть. Поехали мы с Лукашом