На простор - Степан Хусейнович Александрович

за подводами шли коровы, телята на под­росте. Кастусь похаживал вокруг возка и наблюдал ярма­рочную толчею. Внимание его привлекла группка копылян. Сперва они разговаривали по-белорусски, а потом перешли на какую-то странную речь, в которой вроде и попадались белорусские слова, но больше было непонятных: ло́ват, рыкуха, крэча, супик... Один из копылян, пожилой, серьез­ный с виду, сыпал, как из мешка, такими словечками и куда-то тащил своих приятелей. Когда вернулся дядька Ан­тось, оживленная группка оказалась рядом с возком, на котором сидел Кастусь.

— Слышите, дядька? — спросил Кастусь.— По-каков­ски это они шпарят?

— По-портновски,— усмехнулся дядька.— У копыльских портных, что ходят зимой по всей округе и шьют кожу­хи, есть, понимаешь, свой язык. Все копыляне, кто постар­ше, его знают. А сейчас вот договорились: пойдут цену сбивать на корову. Если удастся — барыш на всех...

Вскоре подошел и отец:

— Ну и кони! Огонь, а не кони! Особенно та кобылица!

— Так и цена ведь дай боже,— сказал дядька Антось.— А копыляне не хуже цыган, так и вьются возле хорошего коня, никому не дают прицениться.

Расспросили дорогу на Слуцк и тронулись. Напротив канцелярии станового пристава был крутой спуск. Обычно спокойный Сивак испуганно застриг ушами. Съехали с горы только после того, как просунули в заднее колесо тол­стый кол, а Кастусь взял Сивака под уздцы.

Сразу по выезде из Копыля местность переменилась. Началась Слутчина: лес отступил и синел только далеко на горизонте, вокруг простиралась как окинуть глазом равни­на, на которой виднелись деревни и деревеньки с ветряными мельницами...

Домой вернулись в понедельник, спрямив дорогу: от Копыля повернули на Римаши. Домашние садились за стол полудничать, когда Кастусь остановил коня на подворье. Мать вышла на крыльцо:

— Ну, как съездилось?

— Хорошо,— ответил Михал.— Надо везти задаток. Земля — не ровня нашей...

— Слава богу! — сказала мать.— Хотя мне, по совести ехать в чужие люди не хочется. Ой как не хочется!

— Мама, а мне ничего нет? — спросил Кастусь.

— Нет, сынок...

Кастусь ждал такого ответа: подготовил себя за дорогу. Он даже принял решение: выждать еще с неделю и, если не будет письма из дирекции, послать туда запрос.

Долгожданное назначение

Пополудничав, Кастусь вывел Сивака из хлева, напоил и, спутав, пустил за ручьем в кустах. Пусть пасется после дороги. А сам, поигрывая недоуздком, пошел полежать в шалаше, который построил летом на забаву детям.

Только отвел в сторону рядно, которым завешивался вход, как захлебнулся от негодования: в шалаше висел портрет Крылова, вырванный из его любимой книги. Из кни­ги, которую Кастусь так берег и которую положил в сун­дучок, чтобы взять с собою туда, где будет работать. Видимо, пока он ездил в Смальгавок, Юзик похозяйничал в сундучке, сунул нос, куда его не просили. Ишь, руки чешутся!

— Юзик! Юзик, поди сюда! — позвал Кастусь.

Тот отирался во дворе и со всех ног припустил на зов. Он был уже около шалаша, когда вдруг смекнул, что Кастусь зовет его на расправу. Хотел круто повернуть назад, но было поздно: его ухо очутилось у Костика в пальцах.

— Твоя работа? — втащил брат малыша в шалаш и ткнул носом в портрет.— Признавайся, кто вырвал? Кто?

— Не я, не я! — хныкал Юзик.— Это Михалина вы­рвала. Это она повесила...

— Иди позови мне Михалину,— отпустил Кастусь братишкино ухо.

Но тот, почуяв свободу, завопил во всю глотку:

— Михалина, тикай! Тикай, говорю!

Дети, как вспугнутые воробьи, прыснули в разные сто­роны. На крик вышла из хаты мать:

— Что вы тут беситесь? На весь лес разорались. В Акинчицах, поди, слышно.

— Мамочка, это Рысь уздечкой дерется,— вынырнул Юзик с огорода и прильнул к матери.

— Что еще за Рысь? — не сразу сообразила мать.— За что он вас? Где он?

Наш Костик,— размазывая по лицу слезы, тянул малыш. — Какую-то его книгу порвали.

Кастусь и правда гнался за Михалиной с криком:

— Говори, кто порвал книгу? Кто?

— Я только из сундучка достала,— оправдывалась сестра. — А Юзик вырвал портрет.

— Мы вместе, — подавал голос малыш из-за спины ма­тери. — Это Михалина меня подучила.

— Так вместе, — добивался Кастусь, — или ты один рвал, а тебя только подучили? Это ж надо такую книгу ис­портить!

Кто знает, чем кончился бы этот скандал, да тут на мостике затарахтела подвода.

— Тихо, бесстыжие! Кто-то чужой едет,— прикрикнула на детей мать.

Кастусь по гнедому мерину сразу узнал: еэал сам Антон Сенкевич, отец Алеся. Среднего роста, плотный и плечистый, одетый по-городскому, Сенкевич легко соскочил с возка, поздоровался за руку с Ганной и Кастусем. Поинтересовавшись, как здоровье хозяйки, где Михал и дядька Антось, гость заговорщицки подмигнул Кастусю:

— Ну, брате, с себя магарыч!

«Неужели назначение? — мелькнула радостная мысль. — Куда же? Далеко или близко? В хорошее место или в такую глушь, куда и Макар телят не гонял? Да куда бы уж ни было, сейчас узнаем...»

— Письмо? — только и спросил Кастусь.

Ничего не говоря, Сенкевич подошел к своему возку, достал из-под сиденья вытертую кожаную сумку, расстег­нул ее, порылся в бумагах и протянул Кастусю голубой конверт. Тому, истомившемуся в ожидании, в первый мо­мент показалось, что это сон. Сейчас он возьмет в руки конверт, надорвет и проснется.

Минская дирекция народных училищ извещала, что Константин Михайлович Мицкевич назначается с 1 сентяб­ря 1902 года учителем в Люсинское народное училище Хатыничской волости Пинского уезда. Внизу была приписка о том, что на службу надо явиться не позднее 20 октября.

— Ну, сынок, куда? — не утерпела мать.

— В Люсино, Пинского повета.

— А где это? — допытывалась мать.— Далеко от нас?

— Не то чтобы далеко, но не так и близко, — сказал Сенкевич.— Верст сто пятьдесят добрых будет.

— Если б и знал, что попаду в Люсино, хоть распросил бы Алеся Фурсевича обо всем. Он там два года учительствовал, а теперь его перевели в Любашево. Я, выходит, на его место еду. Вот уж не думал, не гадал.

В тот день после ужина в лесничовке долго обсуждали Кастусево назначение. Мать печалилась, что сына засылают далеко от дома, в чужие люди; на праздники не приедет и свеженинки не отведает. А сколько того жалования положат? Надо же какую ни есть одежонку на зиму купить, сапоги справить. Михал и дядька Антось, не однажды ездившие с паном лесничим и